Павел лежал на больничной койке без сознания. К его руке были подключены датчики, на лице находилась кислородная маска. Стоящая рядом аппаратура монотонно отслеживала сердечный ритм, давление и дыхание. В кабинете стояла тяжёлая тишина. Та самая тишина, которая появляется только там, где люди заранее знают, что сейчас произойдёт что-то непоправимое.
Возле кровати на стуле сидела Алла. Молодая медсестра смотрела на Павла так, словно пыталась запомнить его лицо. У стены стоял стоматолог. Но сейчас в нём почти невозможно было узнать того весёлого, разговорчивого любителя бурбона. Перед ними снова находился старший офицер. Жёсткий. Собранный. Уставший.
За столом сидел Максим Максимович и просматривал показания приборов. Несколько секунд никто не говорил. Наконец стоматолог нарушил молчание:
— Ну что?
Максим Максимович снял очки.
— Всё готово. Параметры стабильны. Препятствующих факторов нет.
Он помолчал. Потом тихо добавил:
— Можно ставить точку.
Стоматолог медленно кивнул.
— Для кого точку… а для кого многоточие.
Он посмотрел на лежащего Павла.
— Что с контейнером?
— Полностью готов. Тестирование завершено. Аппаратура работает штатно.
Полковник перевёл взгляд на Аллу.
— С вашей стороны противопоказания имеются?
Алла едва заметно покачала головой.
Но ответила уверенно:
— Никак нет, товарищ полковник. Всё готово.
Голос её прозвучал слишком ровно. Именно так обычно говорят люди, которые изо всех сил стараются не выдать эмоции.
Стоматолог несколько секунд молчал. Потом подошёл ближе к Павлу. Долго смотрел на него. На измученное лицо человека, который всю жизнь проигрывал самому себе и так и не понял, в какой именно момент всё окончательно пошло под откос. Полковник неожиданно вспомнил их недавний разговор про бурбон. Про ананасы. Про «короткий перерыв между первой и второй». И от этого стало особенно тяжело. Потому что Павел ему действительно понравился. Хороший человек. Сломанный. Но хороший.
— Ну что же, Павел Евгеньевич… — тихо произнёс полковник. — До встречи.
Он подошёл к серому баллону и медленно открыл вентиль. Сначала ничего не происходило. Потом из-под маски на лице Павла начала выползать тонкая струйка сероватого дыма. Аппаратура стала тревожно попискивать. Писк ускорялся. Становился резче. Чаще.
Алла невольно отвела взгляд. Максим Максимович сидел неподвижно, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки.
Полковник не двигался. Только смотрел на монитор. На цифры. На линию пульса. На человека, которого они сейчас убивали ради операции, о которой никто никогда не узнает. Ради страны. Ради десятков других людей. Ради тех, кто продолжит жить, даже не подозревая, какой ценой иногда оплачивается государственная безопасность.
Писк стал непрерывным. Максим Максимович резко выключил питание аппаратуры. Кабинет мгновенно погрузился в глухую тишину. Полковник закрыл вентиль.
И несколько секунд никто не мог заставить себя посмотреть друг другу в глаза. Потому что одно дело — обсуждать подобные решения в кабинетах. И совсем другое — стоять рядом, когда человек умирает по твоему приказу.
Алла медленно вытерла глаза рукавом халата. Сделала это быстро, почти незаметно. Но полковник всё равно увидел. И ничего не сказал. Потому что сам сейчас чувствовал примерно то же самое. Он подошёл к стене и нажал кнопку вызова. Через несколько секунд дверь открылась.
В кабинет вошли двое крепких мужчин в белых халатах и масках. Они молча вкатывали специальную тележку. На ней находился длинный прямоугольный контейнер. На верхней панели — кнопки, индикаторы и приборы контроля. Санитары остановились возле кровати и открыли крышку. Изнутри вырвалось облако холодного белого пара. Внутри контейнера находилась рельефная выемка под человеческое тело, а по бокам — трубки, датчики, вентиляторы и колбы с разноцветными растворами. Технология сохранения. Холодная. Точная. Безжалостная.
Алла осторожно сняла с Павла датчики и кислородную маску. Лицо его выглядело удивительно спокойным. Даже умиротворённым. И на губах застыла едва заметная улыбка. Будто в последние секунды жизни ему наконец перестало быть больно.
Полковник тяжело выдохнул.
— Геройски ушёл… — негромко произнёс он. — Дай Бог каждому так уходить.
Максим Максимович впервые за всё время посмотрел ему прямо в глаза. И тихо ответил:
— Не геройски, товарищ полковник.
Он кивнул на Павла.
— Просто по-человечески.
Эти слова ударили по кабинету сильнее любого крика. Потому что каждый из присутствующих прекрасно понимал: Павел не выбирал эту войну. Не служил. Не давал присяги. Не был разведчиком. Его просто использовали. Пусть и ради большой цели.
Санитары аккуратно переложили тело в контейнер. Оно идеально совпало с рельефом внутренней формы. Максим Максимович подошёл с планшетом и начал проверять параметры системы. Температура. Давление. Герметичность. Содержание газовой смеси. Работал он привычно и точно, но движения стали медленнее обычного. Словно внутри что-то сопротивлялось происходящему. Наконец он закрыл крышку. Защёлкнул замки. Нажал несколько кнопок. Раздался резкий хлопок воздуха. Из бокового клапана снова вырвался холодный пар. На панели вспыхнул зелёный индикатор.
— Состояние стабильно, — тихо произнёс Максим Максимович. — Сохранность исходного состояния гарантирована минимум на тридцать суток.
Санитары натянули поверх контейнера плотный зелёный прорезиненный чехол. Собрали края. Зафиксировали тяжёлой металлической скобой. На сургучной печати ярко выделялся герб Российской Федерации и надпись: «Diplomatic mail. Russian Federation.» Полковник долго смотрел на эту печать. Потом тихо сказал:
— Страшной всё-таки иногда бывает у нас работа…
Никто не ответил. Потому что возразить было нечего. Через несколько секунд полковник выпрямился. Лицо его снова стало жёстким и спокойным. Офицер вернулся на место простого человека.
— Готовьте в последний путь. — сказал он уже сухо и по-деловому.
И санитары молча покатили дипломатическую почту туда, где мёртвому Павлу Борееву предстояло оказать неоценимую услугу своей стране.