Кабинет начальника отдела наружного наблюдения выглядел именно так, как и должен выглядеть кабинет человека, который большую часть жизни следит за другими людьми. Ничего лишнего. Серые шкафы с папками. Карты города. Фотографии объектов. На стене над креслом висел вымпел с вышитой золотом надписью: «Оперативно-поисковое управление ФСБ по Москве».
За столом сидел начальник отдела — полковник Селиванов. Тяжёлый взгляд. Тяжёлый подбородок. И то особое выражение лица, которое появляется у человека, заранее знающего, что сейчас услышит очень плохие новости.
Напротив сидел Михалыч — старший группы наружного наблюдения.
В кабинете стоял запах крепкого кофе и приближающегося служебного кошмара. Полковник медленно закрыл папку и посмотрел на подчинённого.
— Докладывай. Только без художественной самодеятельности. По существу.
Михалыч коротко кивнул.
— В ходе работы за объектом — Майклом Роббинсоном, сотрудником резидентуры ЦРУ, подозрительных моментов выявлено не было. Работа велась легендированно, без афиширования нашего присутствия, в связи с чем между машиной объекта и экипажами сохранялась необходимая дистанция.
— Уже чувствую, где-то сейчас будет слово «однако», — мрачно произнёс полковник.
Михалыч тяжело выдохнул.
— Однако после завершения поездки легенда выезда вызвала сомнения. Цветы он приобрёл слишком далеко от посольства. При том, что в радиусе пяти минут езды этих магазинов как собак нерезаных.
Полковник молча смотрел на него. Без эмоций. И это было хуже крика.
— Что сделали?
— Проверили киоск. Продавщица объект раньше не видела. Букет стандартный. Без заказа. Без особенностей. Никаких контактов не заметила.
Полковник медленно откинулся на спинку кресла.
— Не тяни, Михалыч.
Он прищурился.
— Мы с тобой двадцать лет вместе работаем. Я по твоей физиономии уже вижу, что сейчас мне станет очень грустно.
Небольшая пауза.
— Причём, скорее всего, вплоть до кадровых выводов.
Михалыч виновато опустил глаза.
— Так точно, товарищ полковник.
В кабинете стало тихо. Селиванов уже всё понял. Но всё равно ждал, пока подчинённый произнесёт это вслух. Потому что пока катастрофа не оформлена докладом — остаётся слабая иллюзия, что её ещё нет.
— Машина объекта дважды пропадала из зоны визуального контроля на несколько секунд.
Полковник медленно закрыл глаза.
— Продолжай.
— Подняли городские камеры.
Михалыч сглотнул.
— В Ананьевском переулке зафиксирован подбор неизвестного лица.
Тишина. Даже кондиционер будто начал работать тише.
— Камера слабая. Угол неудобный. Лицо не читается. Предположительно мужчина.
Селиванов несколько секунд сидел неподвижно. Потом тихо спросил:
— Сколько времени?
— Три-четыре секунды.
Полковник коротко усмехнулся. Но в этой усмешке не было ничего весёлого.
— Вот за что люблю американцев… — тихо произнёс он. — Работают, суки, красиво.
Михалыч молчал.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Так точно.
— Нет, Михалыч. Пока ещё не понимаешь.
Полковник резко встал из-за стола. Подошёл к окну.
— Если это перебежчик… у нас сейчас на ушах будет стоять половина Лубянки.
Он повернулся.
— А если это кто-то серьёзный… то стоять будет уже вся страна.
Михалыч тяжело выдохнул.
— Виноват, товарищ полковник.
— Да знаю я, что виноват!
Селиванов неожиданно повысил голос.
— Ты мне другое скажи: почему плохие новости всегда докладываются с такой мучительной, садистской осторожностью? Вот когда наружка объект в постель к любовнице довела — мы ещё с лестницы орём, какие мы красавцы! А как жопа случается — начинаются паузы, вздохи и выражение лица умирающего лебедя.
Михалыч невольно хмыкнул. Но тут же снова стал серьёзным.
— Стыдно?
— Так точно.
— Правильно, что стыдно.
Полковник вернулся за стол.
— Потому что это хороший прокол, качественный. Академический.
Он постучал пальцем по папке.
— ЦРУ нас сейчас не просто обмануло. Нас красиво переиграли.
Эти слова ударили сильнее любого мата. Потому что каждый оперативник наружки знает: ошибка ошибке рознь. Иногда тебя ломают случайностью. А иногда — мастерством противника. И второе всегда больнее.
— Отчёт готов?
Михалыч молча передал папку. Селиванов быстро пролистал несколько страниц. Закрыл. Посидел молча. Потом тяжело вздохнул.
— Ну что, товарищ страдалец… Пошли наверх.
— Есть.
Полковник поднялся. Поправил китель. И уже у двери вдруг произнёс:
— Только одна просьба.
— Слушаю.
— Когда начнут нас обоих морально расстреливать… сядь поближе к начальству.
Михалыч мрачно посмотрел на него.
— Зачем?
Селиванов открыл дверь.
— Твой прокол — тебе первому и осколки ловить.