Престижный район Москвы внутри Садового кольца.
Старый дом времён сталинского ампира тяжело возвышался над вечерней улицей. Толстые стены, широкие лестничные пролёты, огромные окна, квартиры такой площади, что люди могли неделями жить под одной крышей и почти не видеть друг друга.
Возле дома медленно припарковался чёрный автомобиль. Внутри сидели мужчина и женщина. Мужчина устало барабанил пальцами по рулю. Женщина поправляла макияж в зеркальце, недовольно морщась от плохого освещения.
За происходящим из тени старого клёна наблюдала ещё одна женщина. Юля. Свет фар проезжающей мимо машины на мгновение выхватил её лицо из темноты. Заплаканные глаза. Осунувшееся лицо. И то страшное выражение человека, который уже заранее боится услышать правду.
Автомобиль наконец втиснулся между двумя машинами. Из салона выбрался грузный Глеб Михайлович. Следом — его жена Элла. Юля почти сразу шагнула к ним.
— Глеб… здравствуй…
Тот вздрогнул. Явно не ожидал её увидеть.
— Юля?.. Ты что здесь делаешь?
— Не могу до тебя дозвониться, — быстро заговорила она. — Глеб, пожалуйста… скажи честно… что с Колей? Где он? Что происходит?
Глеб моментально отвёл взгляд. Начал зачем-то поправлять рукав пальто. Потом достал телефон. Потом снова убрал. Вся его фигура буквально кричала о желании оказаться сейчас где угодно, только не здесь.
Юля смотрела на него с такой надеждой, что ему становилось ещё хуже. Когда-то они сидели на одной кухне до утра. Пили дешёвый коньяк. Смеялись. Клялись друг другу, что всегда будут рядом не смотря ни на что. А теперь Глеб смотрел на жену своего друга так, будто она пришла просить милостыню.
Видя его растерянность, вперёд тут же вышла Элла. Как всегда — громкая, резкая, с выражением лица человека, который всю жизнь мечтал унижать других, но только сейчас получил такую возможность.
— Я же тебе русским языком сказала, дорогуша! — процедила она. — Не надо вмешивать моего мужа в ваши грязные семейные делишки!
Юля даже не посмотрела на неё.
— Глеб… прошу тебя… ты же друг ему… скажи хотя бы жив он или нет…
Глеб поморщился. Слово «друг» ударило его неприятнее, чем он ожидал.
Элла мгновенно уловила это и усилила давление:
— Господи, откуда только такие прилипалы берутся… Муж сбежал, а она теперь по людям бегает!
Юля наконец перевела взгляд на неё. И впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то жёсткое.
— Элла, я не с тобой разговариваю.
— Ой, напугала! — фыркнула та. — Слушай, ты бы лучше мужа своего искала, а не караулила порядочных людей возле дома!
Юля снова посмотрела на Глеба. Только на него. Будто Эллы вообще не существовало.
— Глеб… мы же столько лет вместе… Коля тебе доверял… Ты крестил нашу дочь…
На секунду в глазах Глеба мелькнул стыд. Настоящий. Живой. Но лишь на долю секунды. Потом страх за свою собственную шкуру собрал в кулак все силы тщедушной сути. Он выпрямился. Лицо стало холодным и официальным.
— Юлия Валерьевна, всю интересующую вас информацию вы можете получить после официального обращения в пресс-бюро БВР.
Юля медленно моргнула. Словно не сразу поняла, что именно услышала.
— Что?..
— Также прошу вас больше никогда не обращаться ко мне и моей супруге с подобными вопросами.
Теперь он говорил языком чиновника. Сухим. Мёртвым. Без единой человеческой интонации. Так люди разговаривают, когда очень хотят спрятать собственную трусость за формулировками.
— В противном случае я буду вынужден обратиться в полицию.
Юля несколько секунд просто смотрела на него. Не мигая. Словно пыталась найти в этом чужом, испуганном человеке того Глеба, которого знала больше двадцати лет. Но не находила. И от этого становилось по-настоящему страшно.
— А как же… друзья на всю жизнь?.. — тихо спросила она. — «Мы одной крови»?.. Помнишь, ты сам это говорил…
Глеб отвёл взгляд.
— Вы неправильно поняли характер наших отношений с Николаем Евгеньевичем.
Теперь он даже имя друга произносил официально. Будто между ними никогда не было ни молодости, ни пьянок на кухне, ни разговоров до утра.
— Более того… — продолжил он. — Сейчас я даже сожалею, что был с ним знаком.
Юля будто получила пощёчину. Не громкую. Не резкую. А именно ту страшную, тихую пощёчину, после которой внутри человека что-то окончательно ломается.
Элла победно усмехнулась:
— Вот именно! Нормальным людям теперь из-за вашего Николая только проблемы! Шпион, предатель… Господи, с кем только не приходиться общаться…
Юля медленно повернула голову в её сторону. И вдруг очень спокойно сказала:
— А ведь ты всегда ему завидовала.
Элла осеклась.
— Чего?!
— Всегда. Потому что тебя даже собственный муж никогда так не любил, как Коля любил своих друзей.
Глеб дёрнулся. Будто ему стало физически больно.
— Юлия Валерьевна, прекратите немедленно…
Но Юля уже смотрела только на него.
— Знаешь, Глеб… самое страшное даже не то, что вы испугались.
Она слабо улыбнулась. Грустно. Почти обречённо.
— Самое страшное — как быстро вы начали делать вид, что никогда нас не знали.
Повисла тишина. Даже Элла на секунду растерялась. Юля опустила глаза. Потом тихо произнесла:
— Хорошо… Теперь я хотя бы всё поняла правильно.
Она развернулась и медленно пошла прочь. Ссутулившаяся. Маленькая. Совсем одинокая посреди огромного вечернего города.
Элла не удержалась и крикнула вслед:
— Давай-давай! Ищи себе нового ухажёра! Хотя кому ты теперь нужна?!
Юля не обернулась. Только походка её стала ещё медленнее. Глеб молча смотрел ей вслед. Потом тяжело выдохнул и тихо произнёс:
— Зря ты так…
— А что такого?!
Он не ответил. Потому что впервые за долгие годы вдруг отчётливо понял: есть люди, которые предают друзей. А есть те, кто предаёт саму память о дружбе. И вторые намного страшнее.