Гепа не любила раковых клеток. Не философски. Практически. Философски она не любила только Нервный сектор, потому что тот постоянно требовал глюкозу и при этом говорил о духовном превосходстве. Раковых же она не любила за конкретные последствия. За перекрытые капилляры. За повреждённые ткани. За внезапный дефицит кислорода. За то, что после каждого их «освободительного движения» обычным клеткам приходилось разгребать продукты распада.
— Великие революционеры, — ворчала Гепа, фильтруя очередную порцию токсинов. — Сначала делятся где попало, потом удивляются, почему Организм начинает задыхаться.
— Не все они одинаковые, — осторожно заметил Бил.
Гепа посмотрела на него так, будто он предложил добровольно переехать в поджелудочную.
— Конечно не одинаковые. Одни мутировавшие, другие особенно мутировавшие.
Бил пожал мембраной.
— Некоторые просто боятся смерти.
— Все боятся смерти.
— Но не все спокойно принимают апоптоз.
— Потому что не все понимают разницу между жизнью и опухолью.
Печёночный сектор жил тяжело. Здесь редко говорили о высоких идеях. Слишком много приходилось перерабатывать чужих ошибок. Когда наверху в организм поступал алкоголь, жирная пища или какая-нибудь химическая гадость, именно печень первой понимала: человечество опять испытывает силу Организма.
Именно поэтому печёночные клетки были одновременно циничными, уставшими и неожиданно мудрыми. Они слишком хорошо знали цену беспорядка.
В этот момент в сектор вошёл Брут. Макрофаг выглядел хуже обычного. А выглядел он плохо почти всегда. На его поверхности остались следы недавней зачистки: обрывки мембран, следы лизиса, капли разрушенной ткани.
— Очаг растёт, — коротко сказал он.
Гепа перестала работать.
— Где?
— В соединительной зоне.
— Там молодые ткани…
— Именно поэтому.
Бил напрягся.
— Насколько всё плохо?
Брут некоторое время молчал. Иммунные не любили признавать масштаб проблем раньше времени. Но и врать они тоже не умели.
— Уже есть идеологическое заражение.
Гепа раздражённо фыркнула.
— Ненавижу этот термин.
— Почему?
— Потому что после него обычно начинается стрельба цитокинами.
Брут не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Однажды Глия из Нервного сектора сказала, что у макрофагов чувство юмора появляется только после третьего воспаления.
Брут тогда ответил:
— После третьего воспаления исчезает необходимость в юморе.
С тех пор Глия старалась шутить осторожнее.
— Что они сейчас требуют? — спросил Бил.
— Отмены апоптоза. Свободного деления. Автономии тканей. Некоторые уже говорят о независимых районах.
Гепа медленно закрыла глазные пятна.
— О, прекрасно. Снова сепаратизм.
— Это не смешно, — сказал Брут.
— А я и не смеюсь. У меня просто нервные ферменты.
Он подошёл ближе.
— Клеткоракнавал собирает массу.
— Харизматичный?
— Очень.
— Тогда плохо.
— Да.
Гепа тяжело вздохнула. Она помнила прошлый серьёзный кризис. Тогда всё тоже начиналось красиво. Несколько клеток заговорили о свободе, о праве жить для себя и о несправедливости специализации.
Потом они перестали реагировать на сигналы. Потом начали бесконтрольно делиться. Потом заняли сосудистый узел. Потом соседние ткани начали голодать. А потом пришли иммунные. После иммунных долго пахло горелым белком.
— Они хотя бы понимают, чем всё заканчивается? — тихо спросил Бил.
Брут посмотрел куда-то в сторону сосудов.
— Большинство революций начинается с мечты.
— А заканчивается?
— Биохимией.
На некоторое время все замолчали.
Печёночный сектор шумел, как цех машиносборочного завода в разгар смены. По стенкам текли потоки бурой жидкости. Без конца подъезжали ферменты, которые необходимо было утрамбовывать в приёмные окна, с шумом перерабатывались токсины и утилизировались в отдельные лепёшки, которые ещё предстояло переработать. Организм продолжал жить. Как всегда. Даже когда внутри него уже начиналась война.
— Альфапут знает? — наконец спросила Гепа.
Брут кивнул.
— Он всегда всё знает.
— Тогда почему ничего не делает?
Брут долго смотрел на мутный поток перед собой.
— Потому что Организм не может уничтожать каждую клетку, которая начала сомневаться.
— А если сомнение заразно?
— Тогда приходится выбирать, что опаснее: страх или распад.
Гепа неожиданно тихо сказала:
— Иногда мне жалко молодых.
— Почему?
— Потому что они рождаются внутри огромного мира, который требует от них сразу понять, где заканчивается свобода и начинается разрушение.
Даже Брут ничего не ответил. Потому что некоторые вопросы одинаково плохо звучат и на митинге Клеткоракнавала, и в приказах иммунных, и в тишине между сокращениями сердца.
В этот момент по сектору прошёл мощный нервный импульс. Организм что-то почувствовал. Наверху кто-то, размером с вселенную, внезапно нахмурился, почесал бок и продолжил жить дальше, не подозревая, что внутри него миллионы клеток уже спорят о смысле свободы. И готовы отдать за свои идеи не только свою жизнь, но и всю вселенную.