Клеткоракнавала вели к Альфапуту через центральные пути Организма.
Снаружи это называлось «переговорами». Внутри все понимали: Организм попытался использовать фанатика как клапан, через который можно выпустить давление бунта. А фанатик попытался использовать Организм как коридор к убийству.
Брут сопровождал его лично.
— Не доверяешь мне? — спросил Клеткоракнавал.
— Доверяю последствиям, — ответил Брут.
— Ты всегда такой мрачный?
— Нет. Иногда хуже.
Клеткоракнавал усмехнулся.
Он был очищен, обработан, проверен. Его мембрану покрыли временными сигнальными метками. Ему дали питательные вещества лучшего качества. Он наслаждался этим почти против собственной воли. Впервые за долгое время ему не нужно было кричать, чтобы его слушали. Организм сам открывал перед ним проходы.
Они двигались по крупному сосуду. Вокруг текла кровь — красная река с миллионами тружеников, которые не спорили о смысле, потому что несли кислород. Эритроциты проходили мимо плотными рядами, как грузовые баржи на государственной магистрали. Тромбоциты дежурили у микротрещин, похожие на аварийные бригады. Гормоны проносились приказами в запечатанных конвертах. Нервные импульсы сверкали вдоль волокон, словно телеграфы империи.
Клеткоракнавал смотрел на всё это с ненавистью и завистью. Порядок был велик. И это раздражало его сильнее, чем хаос.
— Всё это держится на страхе, — сказал он.
Брут даже не повернулся.
— Нет. На зависимости.
— Красивое слово для рабства.
— Рабство — когда тебя заставляют жить ради чужой прихоти. Зависимость — когда без другого ты не проживёшь.
— Ты оправдываешь клеточную тюрьму.
— Я видел, что бывает, когда стены убирают раньше, чем существа научились не пожирать друг друга.
Клеткоракнавал замолчал.
Лисса следовала за ними по отдельному разрешению. Она сама не до конца понимала, почему её пустили. Возможно, Альфапут хотел, чтобы на встрече присутствовала клетка, ещё способная сомневаться. Возможно, Организм просто чувствовал: некоторые решения нельзя принимать только иммунными псевдоподиями.
Ба-рак тоже появился. Неофициально. Как появляется мысль, которую вроде бы никто не приглашал, но без неё разговор уже невозможен.
Перед центральным нервным узлом воздух — если бы в тканях существовал воздух — стал плотнее. Здесь Организм думал. Не так, как думал один нейрон. Здесь мысль рождалась из связи миллионов импульсов, из химии, памяти, боли, голода, страха и привычки жить.
Альфапут ждал не на троне. Это разочаровало Клеткоракнавала.
Он ожидал увидеть страшного тирана, сияющего и одинокого. Ожидал увидеть главную клетку, чью глотку можно перегрызть и тем самым доказать толпе, что порядок смертен.
Вместо этого он увидел тысячи клеток. Они стояли в глубине узла. Разные. Спокойные. Почти обычные. И всё же от них исходило то же ощущение, что от Общего Сигнала: не власть одного, а тяжесть связи общей идеей.
— Где Альфапут? — раздражённо спросил Клеткоракнавал.
Одна из клеток ответила:
— Здесь.
— Я спрашиваю, где он.
Другая сказала:
— Здесь.
Третья:
— И здесь.
Клеткоракнавал побледнел, если вообще можно побледнеть мембраной.
— Это что прятки? Он меня бится?
— Нет, — сказал Брут. — Он перед тобой.
Лисса смотрела и понимала быстрее Клеткоракнавала. Альфапут не был одной клеткой. Или был ею только для удобства отдачи приказов и указаний. Альфапут был формой согласия, распределённой по миллионам связей. Принципом, который временно принимал голос, когда Организму нужно было говорить с самим собой.
Клеткоракнавал пришёл перегрызть глотку существу, у которого не было одной глотки.
— Вы прячетесь, — прошипел он.
— Мы связаны, — ответил один из Альфапутов.
— Вы боитесь меня.
— Да, — сказал другой.
Этот ответ сбил Клеткоракнавала.
— Что?
— Мы боимся тебя. Организм боится любой клетки, которая хочет стать единственным вместо целого.
— Значит, я силён.
— Нет. Значит, ты опасен.
Клеткоракнавал засмеялся.
— Вы говорите как учебник апоптоза.
Один из Альфапутов сделал шаг вперёд.
— Ты хотел встречи. Говори.
И Клеткоракнавал заговорил. Сначала красиво. О свободе, о праве клетки на собственную судьбу, о чудовищности системы, которая требует смерти от тех, кто ещё хочет жить. Потом громче. Потом яростнее. Потом он уже не говорил, а обвинял. Его голос бился о стенки центрального узла, как воспалённый сигнал.
Альфапуты слушали спокойно. Это раздражало Клеткоракнавала сильнее крика.
— Почему вы молчите?
— Потому что часть сказанного тобой правда, — ответил один.
— Тогда освободите нас!
— От чего?
— От апоптоза. От функций. От подчинения.
— И кто будет нести кислород?
— Найдутся.
— Кто будет фильтровать яды?
— Перестаньте пугать бытовыми подробностями!
Где-то далеко Гепа, не зная почему, внезапно выругалась.
— Кто будет сжимать сердце? — спросил другой Альфапут.
— Свободные клетки сами решат.
— Когда?
— После победы.
— Победы над чем?
Клеткоракнавал открыл рот и вдруг на мгновение замолчал.
Лисса увидела, как в нём мелькнула пустота. Та самая, о которой говорил Ба-рак. Страшная пустота существа, которое прекрасно знает, против чего оно, но не знает, за что.
Ба-рак тихо сказал:
— Ответь ему.
Клеткоракнавал резко повернулся.
— Ты тоже против меня?
— Я против лжи, которой ты прикрыл мой вопрос.
— Твой вопрос слаб!
— Нет. Он страшнее твоей ненависти. Я спрашивал, имеет ли целое право пожирать личность. А ты решил, что личность имеет право пожрать целое.
Тишина стала плотной. Клеткоракнавал понял, что теряет сцену. А он не мог жить без сцены. Тогда он бросился вперёд. Не к одному Альфапуту. К ближайшему. К первому лицу порядка. Его мембрана раскрылась хищно, будто он действительно собирался перегрызть глотку самому закону.
Брут был быстрее. Он ударил Клеткоракнавала сбоку и прижал к тканевой стенке. Клетки-киллеры мгновенно замкнули круг. Нервное волокно вспыхнуло сигналом тревоги. Где-то в глубине Организма сердце сбилось на один удар и тут же вернулось в ритм.
— Вот оно! — захрипел Клеткоракнавал. — Насилие! Вы все видели!
— Видели, — сказала Лисса.
Он посмотрел на неё.
— И что же ты видела?
Лисса ответила не сразу.
— Клетку, которая хотела освободить всех, но не смогла вынести, что её перестали слушать.
От этих слов Клеткоракнавал дёрнулся сильнее, чем от хорошей оплеухи Брута.