К назначенному часу Родион подготовился со всей ответственностью человека, которому впервые доверили самостоятельно представлять великую державу на мероприятии страны, о существовании которой ещё утром он не подозревал.
Поиски в интернете дали удивительно скромные результаты. Новая Барбария занимала одиннадцать островов в Южном океане, хотя на некоторых картах их насчитывалось двенадцать. Как выяснилось, спорный двенадцатый остров появлялся над водой только во время отлива, но правительство Новой Барбарии считало это обстоятельство недостаточным основанием для отказа от суверенитета. Население государства составляло чуть больше сорока тысяч человек, основу экономики образовывали рыболовство, выращивание кокосов, продажа почтовых марок и внешняя помощь.
Последняя отрасль была самой устойчивой и развивалась опережающими темпами.
Десять лет назад Новая Барбария получила независимость от королевства Альбиония. Альбиония не возражала, но попросила оставить за собой военную радиостанцию, порт, право добычи рыбы в прибрежных водах и контроль над единственной взлётно-посадочной полосой. После длительных переговоров Новая Барбария добилась полной независимости и согласилась со всеми условиями бывшей метрополии.
О после Мбобоне Оороне III сведений оказалось гораздо больше. Он происходил из семьи потомственных вождей самого крупного острова, учился в Альбионии, занимал должности министра рыболовства, министра общественного согласия и председателя Национального комитета по защите океана от неблагоприятных явлений. Последняя организация главным образом боролась с ураганами путём принятия резолюций. В одной из статей осторожно упоминалось, что после завершения дипломатической службы господин Оорон намерен вернуться на родину и принять «самое деятельное участие в будущем страны».
Другая статья выражалась прямее: посол хотел стать президентом.
На всякий случай Родион выписал в блокнот имя действующего главы государства, название правящей партии, основные статьи экспорта и все одиннадцать островов. Двенадцатый он записал карандашом.
Перед самым отъездом он заглянул к Фоме Спиридоновичу. Посол придирчиво осмотрел его костюм, галстук и туфли, словно Россия уже начинала представляться именно с них.
— Внешний вид удовлетворительный, — вынес он заключение. — Настроение?
— Дипломатическое.
— Это какое?
— Доброжелательное, но без заранее принятых обязательств.
— Уже неплохо. Во сколько начало?
— В девятнадцать ноль-ноль.
— Значит, раньше половины восьмого ничего не начнётся. Напоминаю, Родион Сергеевич: время, указанное в приглашении, и время начала мероприятия — два совершенно самостоятельных понятия. Особенно в Африке. Иногда они случайно совпадают, но рассчитывать на это так же опрометчиво, как на точный прогноз погоды в сезон дождей.
— Во сколько посоветуете приехать?
— В семь двадцать. Раньше будет неприлично, позже — профессионально.
— А если остальные приедут вовремя?
— Тогда им придётся двадцать минут объяснять, почему они так поступили.
Уже выходя, Родион услышал за спиной:
— И главное — наблюдайте. На приёмах важнее всего не то, что люди говорят, а то, к кому они подходят после того, как сказали всё официальное.
«Бегемот» встретил хозяина привычным добродушным урчанием. Родион положил на пассажирское сиденье папку, убедился, что деревянный Бегемотик на приборной панели указывает дорогу в будущее с необходимой уверенностью, и выехал из ворот посольства.
Вечерняя Мабуда уже начинала остывать. Солнце медленно сползало к крышам, торговцы собирали прилавки, а вдоль дорог зажигались редкие фонари, каждый из которых освещал строго отведённый ему клочок темноты и не вмешивался в обязанности соседей. «Бегемот» важно катил по улицам, время от времени покрякивая подвеской на выбоинах. В его покачивании чувствовалось достоинство заслуженного ветерана, которого отправили на светский раут и который заранее не одобрял ни меню, ни публику.
Посольство Новой Барбарии располагалось в западной части города, в квартале старых вилл, когда-то построенных для состоятельных европейцев. После обретения Задонией независимости европейцы уехали, виллы остались, а состоятельность новых жильцов стала зависеть от широты государственного бюджета и искусства договариваться с домовладельцами.
Нужное здание Родион узнал сразу. Над воротами развевался огромный флаг Новой Барбарии — настолько большой, что при сильном ветре мог унести с собой и древко, и балкон, к которому оно было прикреплено. Под флагом висела небольшая медная табличка с названием посольства. Судя по разнице размеров, государственный престиж начинался там, где заканчивались возможности арендной платы.
Сама вилла была двухэтажной, светло-зелёной и в целом вполне уютной. На фасаде местами осыпалась штукатурка, одна ставня держалась на честном слове, а в небольшом бассейне во дворе воды оставалось ровно столько, чтобы подтверждать его существование. У входа тянулась красная ковровая дорожка. Внимательно присмотревшись, Родион понял, что ещё утром она, вероятно, украшала гостиную: на одном краю сохранился след от ножки дивана.
Перед воротами стояло несколько сверкающих дипломатических автомобилей. Между ними «Бегемот» выглядел почтенным родственником, которого пригласили на свадьбу из уважения к возрасту, но парковать рядом с молодожёнами не планировали.
Сотрудник охраны с сомнением посмотрел на машину, затем на дипломатические номера и всё-таки отдал честь. «Бегемот» в ответ негромко хрюкнул глушителем.
— Он вас приветствует, — пояснил Родион.
Охранник ещё раз взглянул на автомобиль и предусмотрительно отошёл на полшага.
В холле гостей встречал сам посол Новой Барбарии господин Мбобоне Оорон III.
Это был невысокий, крепко сложенный мужчина лет пятидесяти с круглым лицом, аккуратной бородкой и осанкой человека, которому в любой момент могли предложить возглавить государство и который уже давно внутренне согласился. На нём был белоснежный костюм с золотистыми пуговицами, ярко-синий галстук и значок в форме Новой Барбарии. Значок получился крупнее государства на большинстве политических карт мира.
Посол жал руки с такой сердечностью, словно каждый новый гость привозил официальное признание его будущей президентской победы.
— Российская Федерация! — радостно воскликнул он, прочитав надпись на приглашении Родиона. — Великая страна! Великий народ! Великие перспективы сотрудничества!
— Благодарю, господин посол. Родион Сергеевич Разумовский, атташе посольства России.
На слове «атташе» радость хозяина чуть дрогнула, но быстро вернулась на место. За последние полчаса господин Оорон уже научился переживать подобные разочарования.
— Мы особенно рады видеть представителя России, — произнёс он с прежней торжественностью. — Прошу чувствовать себя как дома.
— Спасибо.
— Но помнить, что вы в посольстве суверенного государства, — на всякий случай добавил Оорон.
— Непременно.
За спиной посла стояла высокая полная женщина в национальном платье и с блокнотом в руках. Она приняла у Родиона приглашение, поставила галочку напротив названия России и одновременно распорядилась принести новый поднос с бокалами.
— Госпожа Матильда Оорон, — представил её посол. — Руководитель администрации, начальник протокола и заведующая финансовыми вопросами.
— А также временно отвечаю за кухню, — спокойно добавила женщина. — Наш повар заболел.
— Моя родная сестра, — с гордостью сообщил Оорон.
Третьим сотрудником посольства оказался молодой человек по имени Джозеф Балама. На его визитной карточке мелким шрифтом были перечислены должности первого секретаря, консула, советника по политическим и экономическим вопросам, атташе по культуре и ответственного за торговые связи. На оборотной стороне от руки было приписано: «пресса».
— У нас небольшой, но исключительно работоспособный коллектив, — пояснил посол.
— Мы не тратим государственные средства на лишнюю бюрократию, — добавил Балама.
В этот момент Матильда велела ему срочно отнести лёд к столу, проверить микрофон и встретить автомобиль задонского МИДа.
— Как видите, — улыбнулся Оорон, — каждый сотрудник отвечает сразу за несколько направлений.
Родион подумал, что в случае болезни одного из них внешняя политика Новой Барбарии могла лишиться сразу целого полушария.
Гости собирались медленно. Через несколько минут Родион начал замечать любопытную закономерность. Посольство Великой Галландии представлял третий секретарь. Федерацию Северных Островов — атташе по культуре. Республику Камбуру — помощник торгового представителя. От Альбионии, бывшей метрополии Новой Барбарии, прибыл молодой дипломат, который выглядел так, словно получил приглашение вместо наказания, но ещё не решил, что хуже.
Никто из посольств, разумеется, не договаривался направить на приём сотрудников самого низкого допустимого ранга. Дипломаты вообще редко сговаривались о вещах, которые все и без того прекрасно понимали.
В результате в гостиной постепенно собралась необычайно молодая компания. Старше сорока были только хозяин, его сестра и представитель Министерства иностранных дел Задонии, появившийся в половине восьмого на старом служебном автомобиле с одной работающей фарой.
Господин Эрнест Квамбе занимал должность заместителя начальника отдела стран Океании и сопредельных территорий. Ни с одной из сопредельных территорий Задония не граничила, но название отдела сохранилось со времён административной реформы, и никто не решался его менять, поскольку тогда пришлось бы переделывать табличку на двери в МИДе.
Квамбе был сухощав, сутул и облачён в серый костюм, который давно перестал скрывать возраст и теперь подчёркивал опыт владельца. Узкий галстук сбился набок, воротничок рубашки слегка разошёлся, а портфель, который он нёс под мышкой, не закрывался и поэтому был перетянут резинкой. Однако именно господин Квамбе являлся главным официальным гостем от правительства Задонии.
Посол Оорон встретил его у дверей с почти президентским почтением.
— Господин заместитель начальника отдела! Для нас великая честь!
— Взаимно, господин посол, — отозвался Квамбе, оглядывая зал в поисках напитков. — Задония придаёт большое значение отношениям с вашей замечательной страной.
— Новой Барбарией, — деликатно подсказала Матильда.
— Разумеется. Именно с ней.
На лице посла на мгновение появилось выражение человека, который ожидал министра, был готов согласиться на заместителя министра, внутренне смирился с начальником управления и теперь изо всех сил радовался заместителю начальника отдела.
В половине восьмого Джозеф Балама объявил, что церемония начинается.
Гостей попросили перейти в сад. Там перед небольшим помостом стояли два флагштока и три ряда пластиковых стульев. Стульев оказалось больше, чем гостей, благодаря чему каждый мог почувствовать себя членом не прибывшей делегации.
Родион занял место во втором ряду рядом с молодой девушкой из посольства Камбуры и светловолосым третьим секретарём Великой Галландии. В первом ряду сидел один господин Квамбе. Он несколько раз оглянулся и, убедившись, что занимает место согласно своему статусу, придал лицу государственное выражение.
Первым должен был прозвучать гимн Задонии.
Джозеф склонился над музыкальным центром, нажал кнопку, и над садом разнёсся бодрый женский голос:
— Добро пожаловать на курс английского языка для начинающих. Урок первый. Знакомство…
Матильда стремительно пересекла площадку и выдернула провод. Наступила тишина.
— Небольшая техническая пауза, — объявил посол, сохраняя достоинство.
— Как по-английски будет «гимн»? — шёпотом спросил галландец у Родиона.
— Если они продолжат урок, скоро узнаем.
После короткого совещания выяснилось, что Джозеф перепутал два одинаковых накопителя. Нужный обнаружился в кармане его пиджака, и со второй попытки заиграл гимн Задонии.
Он начинался медленно и торжественно, затем становился бодрее, после второй минуты снова замедлялся, а на четвёртой неожиданно переходил в марш. Родион уже слышал этот гимн раньше, но только в сокращённом варианте. Сегодня, из уважения к принимающей стороне, включили полный — с тремя куплетами, двумя припевами и инструментальной частью, во время которой композитор, по-видимому, пытался музыкальными средствами передать всю сложность исторического пути задонского народа.
На шестой минуте господин Квамбе незаметно перенёс вес с одной ноги на другую. На восьмой посол Оорон перестал улыбаться. Когда прозвучал заключительный аккорд, гости испытали искренний патриотический подъём независимо от гражданства.
Затем настал черёд гимна Новой Барбарии.
Из динамиков донёсся шум прибоя, крики морских птиц и нестройное вступление духового оркестра. Мелодия была красивой, хотя трубы заметно отставали от барабана, а один особенно убеждённый музыкант всё время играл чуть громче и, вероятно, другую песню. На середине записи послышался детский голос: «Дядя, уже можно?» — после чего хор вступил на два такта раньше.
Посол Оорон стоял, прижав ладонь к груди. В его глазах блестели слёзы. Ирония на лицах гостей постепенно исчезла. Как бы ни звучал оркестр и сколько бы островов ни появлялось над водой только во время отлива, для этого человека гимн оставался голосом родины.
Родион вдруг почувствовал неловкость за недавние шутки. Маленькая страна не переставала быть страной только потому, что её название редко появлялось в газетах.
После гимнов господин Оорон поднялся на помост.
— Ваши превосходительства, уважаемые представители дружественных государств, дамы и господа!
Присутствовавшие быстро пересчитали превосходительства. Нашлось одно — сам выступавший. Однако посол обращался не столько к собравшимся, сколько к истории, которая, по его убеждению, уже заносила речь в учебники.
Он говорил о десяти годах свободы, о мужестве предков, веками защищавших острова от штормов, завоевателей и неблагоприятной конъюнктуры на мировом рынке кокосов. Называл Новую Барбарию «молодым океанским гигантом», «стратегическим мостом между материками» и «голосом малых народов, который скоро будет услышан всеми».
После этой фразы Матильда посмотрела на брата особенно внимательно.
— Нашей стране, — продолжал Оорон, — необходимы лидеры нового поколения. Люди, способные думать не о сегодняшнем дне, а о великом будущем. Люди, готовые принести личные амбиции в жертву народу, если народ настойчиво попросит их принять на себя бремя высшей ответственности.
Галландский дипломат наклонился к Родиону.
— Он всё ещё говорит о независимости?
— Уже о следующих выборах.
— А когда они?
— Через два года.
— Значит, речь действительно праздничная. Предвыборная была бы длиннее.
Господин Оорон между тем пообещал укреплять демократию, расширять международное сотрудничество, защищать океан, развивать образование и обеспечить каждому гражданину достойное будущее. Каким образом посол собирался осуществить всё это, находясь в Мабуде, он не уточнил. Зато несколько раз повторил, что готов служить народу «на любом посту, который доверит ему судьба».
Судя по интонации, пост ниже президентского мог оскорбить и его, и всю Барбарию.
Через двадцать три минуты выступление завершилось. Джозеф первым начал аплодировать, потому что заранее знал последнюю фразу. Остальные с благодарностью присоединились.
Для ответного слова пригласили господина Квамбе.
Представитель МИДа поднялся на помост, извлёк из дипломата листы, стянутые канцелярской скрепкой, и некоторое время молча разбирался, где у речи начало. Затем поправил галстук и заговорил:
— Ваше превосходительство! Дамы и господа! Для меня большая честь присутствовать сегодня на праздновании двадцатой годовщины независимости славной Республики Восточная Кармания…
Матильда кашлянула.
Квамбе посмотрел на верхний лист, перевернул его и обнаружил под ним другой.
— Прошу прощения. Это следующая неделя.
По рядам прокатился сдержанный смешок.
— Десятой годовщины независимости славной Новой Барбарии, — уверенно продолжил он. — Наши государства связывают многолетние исторические, культурные и экономические отношения.
Посол Оорон благодарно кивнул. Родион попытался представить глубину экономических связей между страной, выращивавшей кокосы, и государством, где кокосы росли сами, но решил, что официальному оптимизму виднее.
Квамбе сообщил, что Задония высоко ценит вклад Новой Барбарии в укрепление мира, стабильности и взаимопонимания. Отдельно отметил богатейшие минеральные ресурсы островного государства и перспективы сотрудничества в области тяжёлого машиностроения.
Джозеф Балама быстро что-то записал. Вероятно, посольство только что узнало о наличии у своей страны минеральных ресурсов.
— Мы убеждены, — завершил представитель МИДа, — что отношения между нашими братскими народами будут и впредь развиваться по восходящей линии вверх.
Он сложил листы и поклонился.
Аплодисменты были тёплыми. Во-первых, речь оказалась значительно короче посольской. Во-вторых, теперь все знали, где через неделю можно будет бесплатно поужинать.
Официальная часть завершилась поднятием бокалов.
Фуршет разместили в гостиной и на веранде. Небольшой бюджет посольства компенсировался изобретательностью Матильды. На столах стояли жареная рыба, рис с пряностями, овощи, бананы, маленькие пирожки и несколько видов закусок, в которых кокос присутствовал с настойчивостью государственной идеологии. Кокос был в соусе, в салате, в десерте и даже в мясных шариках, происхождение которых Матильда советовала не обсуждать за праздничным столом.
В центре стояла большая стеклянная чаша с национальным пуншем. Напиток выглядел совершенно безобидно: розовый, сладкий, украшенный ломтиками апельсина. Джозеф предупредил Родиона, что в его основе лежит ром, настоянный на кокосовой скорлупе.
— Крепкий?
— Нет, — заверил Джозеф. — После второго бокала крепким становишься ты.
Родион, помнивший о «Бегемоте» и собственной миссии, ограничился символическим глотком.
Едва гости получили тарелки, официальная торжественность начала понемногу отступать. Молодые дипломаты, до этого державшиеся по протоколу, быстро обнаружили, что занимают примерно одинаковое место в служебных иерархиях своих посольств и одинаково не понимают, почему именно им выпала честь присутствовать здесь.
Первой с Родионом познакомилась соседка по второму ряду — второй секретарь посольства Камбуры Амина Дабо. Она обладала живыми глазами, быстрой улыбкой и способностью за одну минуту сообщить собеседнику больше полезного, чем некоторые аналитические справки за двадцать страниц.
— Вас тоже прислали вместо кого-то? — спросила она.
— Вместо посла, советника, первого секретаря и консула.
— Поздравляю. У вас блестящая карьера. Я сегодня заменяю только советника.
К ним присоединился галландец Томас Вейр, а затем Луис Дуарте — молодой дипломат из Республики Сан-Кордова.
— Какие, по-вашему, перспективы у Новой Барбарии? — спросил Родион, выполняя поручение Бибова.
Томас задумчиво посмотрел на мясной шарик.
— Если это рыба, то перспективы хорошие. Если мясо — ещё лучше. Значит, у них есть животноводство, о котором мы ничего не знаем.
— Он спрашивает о политических перспективах, — пояснила Амина.
— Тогда хуже. В политике неизвестное животноводство помогло бы больше.
Луис рассмеялся.
— У них один голос в международных организациях, — сказал он. — Такой же, как у большой страны. Поэтому перед важными голосованиями все внезапно вспоминают, что Новая Барбария занимает стратегическое положение.
— А после голосования снова забывают, где она находится, — добавила Амина.
— Господин Оорон, судя по всему, хочет это изменить, — заметил Родион.
— Господин Оорон хочет изменить гораздо больше, — тихо сказал Джозеф, неожиданно оказавшийся рядом. — Конституцию, состав правительства и адрес президентской резиденции. Желательно так, чтобы всё это оказалось связано с ним.
— А у него есть шансы? — спросил Томас.
Джозеф оглянулся на посла.
— В Новой Барбарии у каждого есть шанс стать президентом. Нас мало. Главное — не поссориться с родственниками.
Они рассмеялись, но Родион заметил, что сам Джозеф говорил о своей стране без стыда. В его иронии была та домашняя нежность, с которой человек может ругать старую крышу родительского дома, не позволяя делать это посторонним.
Разговор перешёл к Задонии. Амина считала, что правительство удержится у власти, если сумеет договориться с профсоюзами и не повысит цены на хлеб. Томас полагал, что главным фактором станет позиция армии. Луис утверждал, что всё решит футбол.
— Футбол? — переспросил Родион.
— В моей стране правительство может пережить коррупционный скандал, неурожай и забастовку врачей, — пояснил Луис. — Но если сборная проигрывает соседям, президенту лучше сразу объявить национальный траур. Это единственный способ доказать, что он страдает вместе с народом.
— В Задонии футбол тоже воспринимают серьёзно, — подтвердила Амина. — Особенно предстоящий матч с Габдоной.
— Спорт должен объединять народы, — сказал Томас.
Все трое посмотрели на него.
— Что? — спросил он.
— Ты давно работаешь дипломатом? — поинтересовалась Амина.
— Второй год.
— Заметно.
Родион мысленно отметил разговор о футболе. Фома Спиридонович учил его обращать внимание именно на такие случайно брошенные фразы. Официальные речи сообщали о вечной дружбе, а у стола с кокосовыми шариками иногда становилось понятно, чего следует опасаться в ближайшую субботу.
Тем временем национальный пунш делал своё дело. Уровень напитка в чаше снижался, уровень взаимопонимания между народами заметно повышался. Галстуки ослабли. Официальные обращения сократились до имён. Даже представитель Альбионии — Джон Хокингс, поначалу державшийся с колониальной сдержанностью, признался, что понятия не имеет, почему его страна продолжает содержать радиостанцию на острове, где мобильный телефон ловит только на крыше почты.
Господин Квамбе осваивал пунш особенно решительно. После первого бокала он оживился, после второго вспомнил несколько случаев из своей протокольной практики, после третьего объявил Новую Барбарию ключевым партнёром Задонии, а после четвёртого предложил послу немедленно создать межправительственную комиссию.
— По каким вопросам? — уточнил Оорон.
— По всем, — широко ответил Квамбе. — Чтобы потом не создавать отдельные.
Посол пришёл в восторг и приказал Джозефу записать инициативу. Джозеф сделал вид, что записал, после чего незаметно спрятал блокнот под вазу с цветами.
Когда приглашённый ведущий включил лёгкую инструментальную мелодию, господин Оорон нахмурился.
— Это национальный праздник, а не приём у стоматолога! — заявил он. — Дайте людям музыку!
Музыкант послушно сменил композицию. По саду ударили барабаны, басы заставили задрожать стёкла, а одна из декоративных тарелок на стене медленно сползла с гвоздя и упала на диван.
— Вот теперь слышно, что страна независимая! — одобрил посол.
Первой танцевать вышла Матильда. Через минуту к ней присоединилась Амина, затем Луис и ещё несколько молодых дипломатов. Официальный приём быстро терял последние признаки официальности. Стулья отодвинули к стенам. Джозеф погасил верхний свет и включил гирлянды, которыми, по его признанию, обычно украшали посольство на Рождество, День независимости и приезд ревизора из министерства.
Томас Вейр снял пиджак.
— Если об этом узнает мой посол, меня отправят домой, — сказал он.
— За танцы?
— Нет, за то, что я здесь веселюсь. Он уверен, что дипломатическая служба должна вызывать уважение и хроническую усталость.
Родион тоже позволил втянуть себя в общий круг. Танцевал он не слишком хорошо, зато достаточно уверенно, чтобы окружающие приняли осторожность за национальную сдержанность. «Бегемот», видневшийся за оградой, смотрел на происходящее широко раскрытыми фарами и, кажется, осуждал падение нравов дипломатического корпуса.
Посол Оорон оказался великолепным танцором. Он двигался легко, темпераментно и постоянно оказывался в центре круга, где, вероятно, видел себя наиболее естественно. Господин Квамбе пытался не отставать. Пиджак его был расстёгнут, галстук окончательно сполз набок, а государственное выражение лица сменилось общенациональной радостью.
После очередного танца оба вернулись к столу с пуншем.
— Прекрасная страна! — заявил Квамбе, положив руку послу на плечо. — Маленькая, но прекрасная!
Оорон чуть заметно напрягся.
— Наша страна невелика территорией, но велика духом.
— Я это и говорю! — обрадовался Квамбе. — Одиннадцать островов!
— Двенадцать.
— Один же под водой.
— Временно.
— Тогда и территория у вас временная.
Квамбе засмеялся собственной шутке. Посол не поддержал.
— Новая Барбария, — отчеканил он, — суверенно осуществляет власть над всеми своими островами независимо от уровня океана.
— Конечно, конечно. Я ничего против не имею. Хотите — осуществляйте даже под водой.
Родион, находившийся неподалёку, почувствовал, что международные отношения приблизились к опасной глубине.
— Господа, — вмешался он, — возможно, нам стоит выпить за нерушимость границ, в том числе проходящих ниже уровня моря?
Посол посмотрел на него с благодарностью.
— Прекрасный тост!
Квамбе тоже поднял бокал, но останавливаться уже не собирался.
— А вы, Мбобоне, молодец, — продолжил он. — Я вашу речь слушал. Президентом хотите стать.
— Я говорил о служении народу.
— Все говорят. У нас половина министров служит народу так усердно, что народ их годами не видит.
Несколько стоявших рядом дипломатов начали осторожно отступать. Профессиональный инстинкт подсказывал им, что приближается событие, о котором завтра будет интересно услышать, но нежелательно давать показания.
— Народ Новой Барбарии сам решит, кто достоин его возглавить, — холодно ответил Оорон.
— Разумеется. Сорок тысяч человек — это несложно. Пока со всеми поговоришь, как раз выборы закончатся.
— Зато мы знаем каждого своего гражданина!
— Вот это и плохо. Как они будут за вас голосовать, если знают вас лично?
Квамбе снова расхохотался и дружески хлопнул посла по плечу. Удар получился сильнее, чем предполагала дружба. Оорон качнулся и выплеснул пунш на белый костюм.
Музыка продолжала греметь, но ближайшие к столу гости уже не танцевали. Посол медленно посмотрел на розовое пятно, расползавшееся по его груди.
— Вы оскорбили главу дипломатической миссии.
— Я вас похвалил.
— Вы оскорбили мою страну.
— Вашу страну я вообще не трогал. До неё отсюда две тысячи километров.
— Три тысячи восемьсот!
— Тем более не трогал.
Оорон попытался убрать с плеча руку Квамбе. Тот решил, что посол теряет равновесие, и обхватил его крепче. Со стороны это выглядело одновременно как братское объятие и начало борьбы за освобождение колонии.
— Отпустите меня!
— Да стойте вы спокойно!
— Уберите руки от представителя суверенной Новой Барбарии!
— Я и держу вас, чтобы суверенный представитель не упал!
Посол оттолкнул Квамбе. Представитель МИДа сделал шаг назад, зацепил стол и опрокинул блюдо с кокосами. Один орех упал на туфлю галландского дипломата, второй исчез в бассейне, а остальные рассыпались по ковровой дорожке, создавая угрозу уже не международной, а физической безопасности.
Квамбе шагнул вперёд. Посол тоже. Джозеф попытался встать между ними, но Матильда схватила его за воротник и оттащила назад.
— Не вмешивайся, — сказала она. — Ты у нас один консул.
Родион успел перехватить Квамбе за локоть, а Луис и Томас удержали посла. Несколько секунд обе стороны продолжали выяснять отношения на расстоянии вытянутых рук.
— Он поставил под сомнение территориальную целостность Новой Барбарии! — возмущался Оорон.
— Я только сказал, что остров под водой! — отвечал Квамбе.
— Это наша внутренняя вода!
— Вот пусть там и остаётся!
— Господин Квамбе, — твёрдо произнёс Родион, — предлагаю немедленно выйти на свежий воздух.
— Я и так на свежем воздухе.
— Тогда на более свежий.
Ему удалось отвести задонского чиновника к воротам. Квамбе ещё пытался объяснить, что защищал честь принимающей страны, хотя никто об этом его не просил. Родион усадил его на скамью и принёс воды.
— Не надо мне воды, — обиделся Квамбе. — Я не остров.
В этот момент за воротами завыла сирена.
Музыка оборвалась. В наступившей тишине стало слышно, как о стенку бассейна одиноко постукивает кокос.
К посольству подъехали два полицейских автомобиля. Из первого вышел плотный капитан с усталым лицом человека, которого оторвали от ужина ради очередного торжества международной дружбы. За ним появились четверо полицейских.
— Кто здесь главный? — спросил капитан.
Посол Оорон шагнул вперёд. Квамбе одновременно поднялся со скамьи.
— Я!
Капитан посмотрел на одного, потом на другого.
— Вот поэтому нас и вызвали, — заключил он.
Как выяснилось, соседи пожаловались на громкую музыку, крики и предметы, перелетавшие через ограду. Последнее обвинение вызвало недоумение, пока один из полицейских не обнаружил за воротами выкатившийся кокос.
— Это национальное блюдо, — мрачно пояснила Матильда.
— Тогда оно пересекло государственную границу, — сказал капитан, кивая на ограду.
Посол потребовал арестовать Квамбе за оскорбление главы дипломатической миссии. Квамбе в ответ потребовал арестовать посла за нападение на представителя правительства Задонии. Капитан терпеливо выслушал обоих и поинтересовался, готов ли посол отказаться от дипломатического иммунитета, а Квамбе дать показания в качестве рядового гражданина.
Оба отказались от этого предложения.
— Тогда предлагаю решить вопрос мирно, — сказал он. — Музыку выключить. Гостям разъехаться. Национальное достоинство защищать завтра в рабочее время.
Это было самое разумное дипломатическое решение за весь вечер.
Родион отвёл капитана в сторону, коротко объяснил, что серьёзного столкновения не произошло и пострадавших нет. Затем вместе с Аминой убедил посла не подавать ноту протеста до утра. Томас тем временем нашёл водителя Квамбе, мирно спавшего в служебной машине, а Луис помог собрать с пола остатки суверенного угощения.
Дипломатический корпус действовал слаженно. В конце концов именно для предотвращения международных кризисов этих людей и направляли за границу. Просто никто не предполагал, что первым кризисом станет спор о временно затопленном острове.
Квамбе погрузили на заднее сиденье министерского автомобиля. Перед отъездом он приоткрыл глаза и подозвал Родиона.
— Молодой человек, запомните: малые страны требуют большого уважения.
— Обязательно запомню.
— А большие?
— Ещё большего?
— Нет. Они сами его берут.
После этого господин Квамбе удовлетворённо откинулся на сиденье.
Посол Оорон стоял у входа в испачканном белом костюме. Гнев его постепенно уступал место тревоге. Вероятно, будущий кандидат в президенты уже представлял заголовки в газетах на его родине.
Родион подошёл к нему.
— Господин посол, от имени российской стороны благодарю вас за гостеприимство. Приём получился… запоминающимся.
Оорон тяжело вздохнул.
— Это катастрофа.
— Никто серьёзно не пострадал. Господин Квамбе утром вряд ли вспомнит подробности, а остальные гости достаточно молоды, чтобы понимать ценность взаимной сдержанности.
— Полиция приезжала в посольство в День независимости!
— Она приехала обеспечить безопасность дипломатического мероприятия. Если потребуется, именно так это и следует формулировать.
Посол внимательно посмотрел на него.
— Вы действительно атташе?
— Пока да.
Впервые после досадного происшествия Оорон улыбнулся без торжественности.
— Вы далеко пойдёте, господин Разумовский.
— Сегодня я предпочёл бы доехать.
Они пожали друг другу руки.
У ворот Родион обнаружил, что «Бегемот» оказался зажат между полицейским автомобилем и роскошным седаном галландского посольства. С помощью двух охранников машину удалось вывести на дорогу. Старик завёлся не сразу, словно требовал подробного объяснения, почему его продержали здесь до полуночи, но потом недовольно фыркнул и покатил по опустевшим улицам.
На приборной панели деревянный Бегемотик смотрел на Родиона с выражением молчаливого сочувствия и уважения.
— Настоящая дипломатическая работа, — сказал ему Родион.
Машина скрипнула рессорами. По-другому своё мнение она выразить не могла.
***
На следующее утро Фома Спиридонович завтракал на веранде резиденции. Перед ним стояла чашка кофе, рядом лежала свежая «Трибуна». Элла Германовна сидела напротив и просматривала фотографии с показа новой коллекции фабрики «Коммунарка Задонии».
— Вот этот комплект, — говорила она, — я сразу предлагала сделать в более сдержанных тонах. Но главный художник настоял на леопардовом рисунке. И что в результате? Министр промышленности заявил, что это вмешательство в природоохранную политику государства.
Фома Спиридонович рассеянно кивнул и развернул газету. На третьей полосе крупными буквами сообщалось:
«ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ БИТВА ЗА ОКЕАН: ПОЛИЦИЯ ПРЕДОТВРАТИЛА МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНФЛИКТ»
Посол откашлялся.
— Эллочка, хочешь узнать, как вчера прошёл приём у новобарбарийцев?
— Если судить по твоему лицу, значительно интереснее нашего показа.
— Слушай: «Вчера во время торжественного приёма по случаю десятой годовщины независимости Новой Барбарии между главой дипломатической миссии господином Мбобоне Оороном Третьим и представителем Министерства иностранных дел Задонии господином Эрнестом Квамбе возникла содержательная дискуссия о статусе одного из островов архипелага».
— Содержательная?
— Видимо, содержание нескольких бокалов тоже учли. Дальше ещё лучше: «Обсуждение территориального вопроса проходило в эмоциональной и предельно откровенной атмосфере. По свидетельству очевидцев, стороны обменялись рядом решительных жестов, после чего к консультациям подключились представители дружественных государств».
Элла Германовна отложила фотографии.
— Они подрались?
— Газета выражается осторожнее. «Обменялись решительными жестами».
— А полиция?
— «Прибывшие сотрудники правоохранительных органов обеспечили безопасное завершение встречи и не допустили выхода дискуссии за пределы норм международного права». — Фома Спиридонович перевернул страницу. — Один кокос всё-таки нарушил границы дипломатической дозволенности.
— А Родион?
— Здесь и про него есть. «Особую выдержку проявил молодой российский дипломат, который способствовал налаживанию конструктивных переговоров и подтвердил традиционную приверженность России мирному урегулированию международных споров».
Элла Германовна посмотрела на мужа.
— Ты отправил мальчика на его первый самостоятельный приём, а он уже разводит враждующие государства?
— Не государства. Пока только посла и заместителя начальника отдела.
— Значит, хорошо сходил.
— Судя по газете — блестяще. Ни один остров не пострадал, дипломатические отношения не разорваны, полиция уехала без задержанных. Для первого раза результат почти выдающийся.
Фома Спиридонович снова взялся за кофе.
— Интересно, справку он уже написал?
— Дай человеку выспаться.
— Не могу. Он находится на дипломатической службе.
— Тогда хотя бы не звони раньше девяти.
Посол посмотрел на часы. Было восемь пятнадцать.
— Хорошо, — согласился он. — До половины девятого подожду.
Элла Германовна покачала головой и вернулась к фотографиям.
Фома Спиридонович ещё раз перечитал заметку, аккуратно сложил газету и улыбнулся. Родион справился. Не растерялся, не полез в драку, договорился с полицией и даже сумел успокоить человека, собиравшегося стать президентом целого государства.
Разумеется, хвалить молодого дипломата сразу не следовало. Сначала нужно было потребовать отчёт, указать на несколько упущений и спросить, почему информация о возможном конфликте появилась в прессе раньше, чем легла на стол посла.
Такой подход был гораздо полезнее для профессионального роста. А похвалить его Фома Спиридонович мог и в любое другое время.