Несколько лет спустя. Река изменилась. Раньше она лениво несла мутные воды между заросшими берегами, разливалась после дождей, затапливала деревни, а в засуху мелела так, что дети переходили её вброд. Теперь течение упиралось в огромное бетонное тело плотины. Над водой поднимались опоры линий электропередачи, на солнце блестели металлические конструкции, а белое здание машинного зала казалось среди зелёных холмов частью другого, более устроенного мира.
К гидроэлектростанции вела новая дорога — с асфальтом, разметкой и знаками, на которые местные водители пока смотрели как на необязательные рекомендации. Провода уходили к северным посёлкам, школам, больницам и мастерским. На месте пустыря выросли дома для энергетиков, открылся рынок, возле которого спорили продавцы, покупатели и две козы. У новой школы мальчишки гоняли мяч.
Задония не стала сказочно богатой. Чудес вообще не произошло.
Роберт Абдуба, победивший на выборах, теперь занимал президентский дворец и рассказывал о мудрости нового курса. Нельсон Мбугон возглавлял оппозицию и объяснял народу, что все достижения нынешней власти были задуманы ещё при нём, а все ошибки совершены уже после его ухода.
Депутаты по-прежнему произносили речи, министры создавали комиссии, а чиновники пытались устроить на хорошие должности многочисленных родственников. Дороги местами разрушались быстрее, чем государство успевало отчитаться об их строительстве. В школах не хватало учебников. Деньги продолжали исчезать в неизвестном направлении, но теперь это направление хотя бы приходилось указывать в отчётах.
Задония не стала идеальной. Она просто сохранилась. Страна не распалась на враждующие части и не позволила разделить себя между теми, кто заранее распределил её порты, ресурсы и будущее. Северные племена получили места в парламенте, а вместе с ними — дороги, медицинские пункты, работу и право требовать большего.
Люди всё ещё спорили. Но теперь — о бюджете, школах и пропавшем при ремонте моста цементе. Ещё далеко было до совершенства. Зато это была уже жизнь, а не борьба за право на неё.
Родион смотрел в окно автомобиля на знакомые места и почти не узнавал их. Он сидел за рулём родного Бегемота, который спешил на открытие гидроэлектростанции. Рядом сидела Юля, а на её коленях вертелся их маленький сын и требовал останавливаться возле каждого экскаватора.
На переднем сиденье расположился Чичигин. Он изучал программу церемонии, делал замечания на полях и время от времени оборачивался к внуку.
— Молодой человек, прекратите разбирать дипломатический пропуск.
Мальчик внимательно смотрел на деда и продолжал жевать уголок карточки.
— Упрямый, — заметил Чичигин.
— Весь в деда, — сказала Юля.
— Не вижу ничего общего. Я в его возрасте документы не ел.
— В его возрасте у тебя не было таких документов.
— Именно поэтому они и оставались целыми.
На повороте показалась плотина.
— Какая огромная, — сказала Юля.
— И дорогая, — уточнил Чичигин.
— Папа, сегодня праздник.
— Я и радуюсь, как инвестор. Инвестор видит бетон и думает, сколько раз этот бетон подорожал за время строительства.
Внук потянулся к нему. Чичигин тут же забыл о смете, забрал мальчика на руки и показал ему плотину.
— Смотри. Это дедушка построил.
— Две страны, — поправила Юля.
— Две страны подписывали бумаги. А дедушка добивался финансирования.
Родион промолчал. Когда-то он непременно уточнил бы, кто подготовил первые предложения, отправил решающую телеграмму и пробирался к северным вождям. Теперь ему не хотелось никому ничего доказывать. Он знал, кто и какую роль сыграл. Этого было достаточно.
У станции их встречали флаги, школьники с цветами и барабанщики, каждый из которых придерживался собственного представления о ритме.
Возле машинного зала стоял молодой человек в синей спецовке и защитной каске. Он отдавал распоряжения рабочим и проверял приборы. Родион узнал его не сразу.
Исчез худенький мальчишка с рынка, готовый за два доллара провести иностранца через лабиринт прилавков и чужих интересов. Перед ним стоял уверенный взрослый парень. На спецовке была нашивка:
«Бальтазар М. Техническая служба».
Заметив Родиона, он сорвал каску и бросился навстречу.
—Родион!
Они обнялись.
— Бальтазар! Какой же ты стал…
— Красивый?
— Большой.
— Красивый тоже.
Он осторожно пожал руку сыну Родиона и с гордостью сообщил, что теперь работает техником по обслуживанию турбин. Два года учился здесь, потом полгода в России.
— И как тебе Россия? — спросила Юля.
— Очень холодно.
— Ты же был там летом.
— Поэтому и говорю: очень холодно. В России существует два времени года – две зимы. Одна из них — белая, а другая — зелёная.
Огромный международный проект, состоявший из кредитов, соглашений и тысяч страниц документации, обрёл для Родиона простой человеческий смысл. Когда-то Бальтазар считал двухдолларовую купюру достойным результатом рабочего дня. Теперь от него зависела работа оборудования, дававшего свет десяткам тысяч людей.
Наверное, именно так и следовало измерять государственные достижения — не миллиардами в отчётах, а судьбами, которые эти миллиарды помогли изменить.
Церемония началась с опозданием на сорок минут, что по задонским меркам считалось исключительной пунктуальностью.
На почётной трибуне Абдуба и Мбугон улыбались друг другу с той сердечностью, которая вырабатывается после многих лет взаимной неприязни.
— Сегодня великий день, ставший возможным благодаря новому курсу моего правительства! — объявил президент Абдуба.
— И проекту, который моё правительство оставило вам почти готовым, — поправил его Мбугон.
— Вы оставили страну почти готовой к гражданской войне.
— Но не довели дело до конца. В отличие от ваших реформ.
— Господа, — вмешался Чичигин, — станция ещё не запущена, а вы уже хотите её разломать на две части.
Ленту они разрезали вместе. Каждый держался за своё кольцо ножниц и потом уверял журналистов, что именно его рука приложила решающее усилие.
В машинном зале было прохладно. На центральном пульте ждала большая зелёная кнопка. Президент и лидер оппозиции снова нажали её вдвоём.
Сначала ничего не произошло. Абдуба побледнел. Мбугон оживился, собираясь снова произнести какую-нибудь колкость.
И тут из глубины станции донёсся нарастающий гул. Дрогнул пол, на щитах один за другим загорелись индикаторы.
Бальтазар следил за приборами. Через несколько секунд поднял большой палец:
— Есть нагрузка!
Люди захлопали.
Родион почувствовал, как Юля взяла его за руку. Он смотрел на огни контрольного щита и вспоминал другие огни — пожары на улицах Мабуды, разбитые витрины, перевёрнутые машины, ночь, в которую никто не знал, доживёт ли Задония до утра.
Не все надежды сбылись. Не все обещания были исполнены. Не все люди, мечтавшие увидеть этот день, до него дожили. Прошлое нельзя было исправить. Но можно было сделать так, чтобы пережитое оказалось не напрасным.
Вечером на больших экранах возле станции показывали футбольный матч: Задония снова играла с Габдоной. Рабочие, чиновники и жители окрестных деревень расселись перед экраном. Абдуба и Мбугон заняли кресла в первом ряду, предусмотрительно посадив между собой Чичигина.
За пять минут до конца счёт оставался нулевым. Потом задонский вратарь попытался отбить безобидный пас, попал ногой в газон, шлёпнулся на траву и беспомощно посмотрел, как мяч медленно закатывается в ворота.
Площадь взорвалась. Болельщики требовали уволить тренера, вратаря, федерацию футбола и министра спорта. Кто-то предложил отправить в отставку президента.
— А президент здесь при чём? — возмутился Абдуба.
— Вы назначили министра, — немедленно заметил Мбугон.
После финального свистка люди ещё немного поругались, а потом начали расходиться. Рабочие пошли к автобусам, семьи собирали детей, торговцы сворачивали палатки. Несколько болельщиков продолжали спорить возле лотка с жареными бананами.
Но, никто не поджигал автомобили. Никто не громил магазины. Никто не шёл к парламенту. Проигрыш снова казался национальной трагедией, но теперь был всего лишь проигрышем футбольной команды.
Родион подумал, что, возможно, это и есть один из главных признаков мира: люди могут позволить себе всерьёз сердиться на футбол.
Когда официальные гости разъехались, он задержался у ограждения. Внизу вода проходила через плотину. Рядом остановился Бальтазар — без каски он снова немного походил на прежнего мальчишку, только взгляд стал спокойнее.
—Родион, ты теперь посол?
Три года назад этот вопрос прозвучал бы иначе. Тогда слово «посол» казалось Родиону вершиной, к которой надо идти, опережая других и доказывая собственную значимость. Теперь он знал: должность может дать человеку кабинет, автомобиль и место во главе стола. Но она не всегда даёт право называться дипломатом.
— Пока нет.
— А кто тогда?
Родион посмотрел на линии электропередачи и первые огни, зажигающиеся в северных посёлках.
— Дипломат.
— Это выше?
— Не каждый посол может быть дипломатом.
Бальтазар серьёзно кивнул.
— Тогда я тоже пока не главный инженер.
— Пока нет.
— Я специалист. Это выше?
— Иногда намного.
Они засмеялись.
Один за другим вспыхнули прожекторы на плотине. Где-то женщина впервые нажала выключатель в своём доме. Под потолком загорелась лампа. В медицинском пункте заработал холодильник для лекарств. Учительница раскрыла тетради, которые прежде проверяла при керосиновом свете.
Родион обнял подошедшую Юлю. Сын протянул к нему руки, и он поднял его над землёй. Когда-то он мечтал стать заметным человеком. Теперь он понял: карьера делает человека заметным, а поступки — значимым.
Его имени не было на фасаде станции. Возможно, через несколько лет никто уже не вспомнит молодого атташе, однажды оказавшегося в центре чужой беды. Но свет в домах останется.
Телефон в его кармане завибрировал. Сообщение пришло из Москвы, от Ивана Аркадьевича: «По возвращении из командировки немедленно ко мне. Есть разговор о новом назначении. Страна не очень спокойная. Но есть мнение, что ситуацию можно удержать на плаву».
Родион перечитал сообщение и молча показал Юле.
— Даже не думай, — сказала она.
Он вопросительно посмотрел на неё.
— Даже не думай ехать без нас.
Юля забрала у него сына и направилась к машине. Мальчик, увидев вдали экскаватор, радостно закричал и потянулся к нему обеими руками.
Родион ещё раз посмотрел на плотину, на золотые дорожки света и убрал телефон в карман. Где-то далеко его уже ждала обычная работа российского дипломата — непростая, не всегда заметная, но очень нужная Родине.
Конец.
Если роман отозвался — нажмите на сердце.