Желтобрюхов оказался по-настоящему хорошим человеком. По крайней мере, именно к такому выводу неожиданно для себя пришёл Родион. При всей своей шумной любви к охоте, ружьям и рассказам о выстрелах, которые с каждым новым пересказом становились всё точнее, Виталик почти всю добычу этой долгой ночи собирался отдать тем, кому она действительно была нужна.
На обратном пути они свернули с дороги. Пикап тяжело перевалился через канаву, возмущённо скрипнул всеми частями кузова и покатил по едва заметной колее, уходившей между акациями и высокой травой.
— Куда это мы? — спросил Родион, придерживая ружьё, которое на очередной кочке попыталось обрести самостоятельность.
— К людям, — коротко ответил Желтобрюхов.
— До этого мы, кажется, тоже находились среди людей.
— Не путай, — назидательно поднял палец Виталик. — Там были испорченные цивилизацией горожане. А это отдельная биологическая разновидность.
Минут через двадцать впереди показалась небольшая деревня, затерявшаяся среди могучих деревьев и золотистой травы. Она состояла всего из десятка аккуратных домиков с соломенными крышами. Несмотря на бедность, выглядела деревенька удивительно ухоженной и даже немного сказочной. Земля между домами была чисто выметена, возле плетёных изгородей росли яркие цветы, а на верёвке сушились детские рубашки, каждая из которых, судя по многочисленным заплатам, успела воспитать не одно поколение владельцев.
Деревья широко раскинули ветви, создавая островки прохладной тени. В центре деревни приветливо дымил костёр, обложенный крупными камнями. Над ним покачивался закопчённый чайник, видавший, вероятно, ещё борьбу за независимость и с тех пор не признававший никаких перемен.
Здесь царило особенное спокойствие. Даже куры не бегали, а прохаживались с достоинством местных чиновников, уверенных, что важные государственные дела без них всё равно не начнутся.
Едва пикап остановился, из крайнего дома вышел высокий сухощавый африканец лет пятидесяти. Он двигался неторопливо, но чувствовалось, что замешкался не потому, что сомневался, а потому, что не видел в мире причин торопиться. Вслед за ним, словно по заранее поданному сигналу, из разных уголков деревни высыпала целая ватага детей.
— Витоль! Витоль приехал! — закричал кто-то.
Через несколько секунд Желтобрюхов оказался окружён ребятнёй. Дети смеялись, что-то наперебой рассказывали ему на местном наречии, тянули за рукава и пытались одновременно обнять своего русского друга.
— Да погодите вы! Задушите ведь! — отбивался Виталик, сияя от удовольствия. — Я вам ещё должен пригодиться. Хотя бы как транспортное средство!
Двое малышей немедленно приняли предложение всерьёз и повисли у него на руках.
Родион невольно улыбнулся. Такого приёма он точно не ожидал. В посольстве Желтобрюхова обычно встречали с меньшим восторгом и гораздо большим количеством заранее подготовленных претензий.
Наконец Витоль выбрался из детского кольца и подошёл к африканцу. Прежде чем протянуть руку, он прижал ладонь к груди и слегка наклонился, выражая особое почтение. Затем выпрямился и со свойственным ему почти детским порывом обнял хозяина. Тот ответил так же тепло, однако даже в дружеском объятии сохранил спокойное достоинство человека, привыкшего уважать других потому, что прежде всего уважает самого себя.
Родион сразу понял: перед ним не простой житель деревни. В этом человеке не было ни показной важности, ни желания произвести впечатление, но окружающие незаметно сообразовывали с ним свои движения. Даже дети, продолжая шуметь, держались поблизости так, словно его присутствие обозначало границу, за которой баловство становилось нарушением общественного порядка.
Обменявшись приветствиями, Желтобрюхов наконец вспомнил, что приехал не один.
— Уважаемый друг Звака, разрешите представить нашего дипломата. Родион Разумовский. Друзья могут называть его просто Родионом, а начальство, в зависимости от настроения.
Последние слова Виталик произнёс на чистом русском языке. Африканец улыбнулся, давая понять, что смысл шутки от него не ускользнул.
— Здравствуй, дорогой гость, — сказал он по-русски, с мягким, едва заметным акцентом. — Я рад видеть тебя на нашей земле. Надеюсь, ты пришёл с миром.
Он протянул руку. Рукопожатие оказалось крепким и тёплым. Звака смотрел внимательно, без враждебности, но и без той поспешной приветливости, которой порой прикрывают недоверие к чужаку.
— Не сомневайтесь, господин Звака, — ответил Родион. — Я даже миролюбивее вашего друга Витоля.
— Это нетрудно, — невозмутимо заметил старейшина.
На лице Желтобрюхова появилась хорошо отрепетированная гримаса оскорблённой невинности.
— Вот так всегда, — пожаловался он Родиону. — Привозишь человеку мясо, конфеты, новости цивилизации, а он помнит только два случайных выстрела.
— Три, — поправил Звака.
— Третий был предупредительный.
— Кого ты предупреждал?
Виталик на мгновение задумался.
— Судьбу.
Звака рассмеялся, и напряжение, которого Родион почти не замечал, исчезло окончательно.
— Господин Родион, — торжественно продолжил Желтобрюхов, решив вернуть разговору официальный характер, — разрешите представить Зваку Мбумбу, старейшину этой деревни и дальнего родственника великого воина Гумбона Мбумбы, известного во всей стране как борца за независимость Задонии. Память о нём до сих пор живёт в здешних легендах.
Звака чуть склонил голову. В его лице не было ни гордости чужими заслугами, ни ложной скромности. Он принимал сказанное как часть семейной истории, которая налагала на потомков больше обязанностей, чем давала преимуществ.
Родион с удивлением посмотрел на Желтобрюхова. Ещё ночью тот производил впечатление человека, чьи исторические познания ограничивались датой изобретения двустволки. Теперь же он правильно произносил имена, помнил родственные связи и, похоже, знал о местной земле куда больше, чем любил показывать.
— Не смотри на меня так, — заметил Виталик. — Я разносторонне образованный человек. Просто тщательно это скрываю, чтобы не заставлять окружающих чувствовать себя неловко. Между прочим, по одной из моих профессий я учитель.
Вслед за этим он, уже без церемоний, сообщил, что Звака приходится троюродным братом по материнской линии Озомору Мбумбе — влиятельному вождю северных племён. В молодости они были почти неразлучны, вместе охотились, участвовали в племенных состязаниях и однажды, по словам Витоля, вдвоём разогнали от водопоя стадо буйволов.
— Не разогнали, — уточнил Звака. — Убежали быстрее них.
— Итог один: у водопоя никого не осталось, — не смутился Желтобрюхов.
Дружба родственников казалась нерушимой, пока однажды мужчины не поспорили, чья футбольная сборная сильнее — Задонии или Альбионии. Озомор утверждал, что альбионцы умеют думать на поле, Звака отвечал, что они думают так долго, что мяч успевает перейти к сопернику. Спор продолжался три дня, привлёк многочисленных родственников, двух колдунов и козла, случайно съевшего листок с предполагаемым составом сборной Задонии.
Козёл, по общему мнению, и стал первой жертвой спортивного противостояния.
Окончательно родственники рассорились после матча, в котором Задония проиграла из-за гола, забитого, как считал Звака, из очевидного положения вне игры. Озомор назвал поражение закономерным. Звака назвал Озомора человеком, который способен разглядеть след антилопы на камне, но не видит офсайд с трёх шагов. После этого вождь велел ему вместе с ближайшими родственниками поселиться подальше от северных земель.
— И с тех пор они не разговаривают? — спросил Родион.
— Разговаривают, — сказал Желтобрюхов. — Но исключительно через знакомых и в выражениях, которые знакомые стараются сокращать.
Звака вздохнул.
— Озомор хороший вождь. Он заботится о людях, помнит законы предков и никогда не отступает от своего слова.
— Даже если слово было глупостью? — уточнил Родион.
— Особенно если оно было глупостью. Умное слово защищает себя само. Глупому нужна помощь сильного человека.
Уголки его губ дрогнули. Родион понял, что за годы разлуки гнев успел превратиться в привычку, а родственная привязанность никуда не исчезла.
Тем временем Желтобрюхов откинул борт кузова и показал добычу. Звака уважительно присвистнул и похлопал его по плечу.
Из домов начали выходить женщины. Увидев мясо, они заулыбались и заговорили все разом. Через минуту вокруг машины уже шло деловитое распределение трофеев. В нём не было суеты: каждая знала, что делать, а Звака вмешался лишь однажды, негромко напомнив о старой женщине, которая не могла выйти из дома.
— Они настолько этому рады? — тихо спросил Родион.
— А чему удивляться? — пожал плечами Желтобрюхов. — Для многих это первое мясо за несколько дней. В городе о таких деревнях вспоминают перед выборами. Приезжают, обещают дорогу, колодец и светлое будущее. Будущее потом уезжает вместе с ними, потому что в машине ещё есть свободное место.
Родион посмотрел на детей. Некоторые были босиком. На ком-то одежда держалась буквально на честном слове, причём слово это явно давали много лет назад. Но никто не выглядел несчастным. Дети смеялись, играли и носились вокруг машины так, словно наступил самый настоящий праздник.
— Хороший день, — произнёс Звака. — Сегодня дети будут сыты.
Он указал на ребятню.
— Когда дети сыты, матери спят спокойно. А когда матери спят спокойно, мужчины могут считать, что хорошо управляют миром.
— А если дети голодны? — спросил Родион.
— Тогда мужчины собираются и долго обсуждают, почему мир управляется неправильно.
Желтобрюхов хмыкнул:
— Вот видишь? Звака мог бы работать в правительстве.
— Не мог бы, — возразил старейшина. — Я отвечаю за свои слова.
Родион вновь посмотрел на лежавших в кузове животных.
— И всё-таки их жалко, — тихо сказал он.
Звака серьёзно кивнул.
— Жалко.
Ответ прозвучал так быстро и искренне, что Родион удивился.
— Очень жалко, — повторил старейшина. — Поэтому мы берём только то, что нужно для жизни.
Он поднял руку и указал на саванну.
— Если человек убивает ради забавы, саванна сердится. Если берёт для жизни, саванна понимает. Но она всё равно запоминает.
Желтобрюхов, до этого молча слушавший, кашлянул и поспешил к кабине. Оттуда он извлёк большой пакет конфет. В ту же секунду его окружили дети. Настоящий восторг вызвало не мясо, а сладости. Ребята прыгали, смеялись и наперебой благодарили любимого дядю Витоля. Один совсем маленький мальчишка попытался спрятать конфету за пазуху, но быстро сообразил, что самое надёжное место в деревне — собственный рот.
Виталик раздавал конфеты строго по одной, однако дети возвращались к нему с новыми выражениями лиц и пытались доказать, что он видит каждого из них впервые.
— Не обманете! — грозно объявлял Желтобрюхов, вручая очередную конфету девочке, подходившей уже в третий раз. — У меня профессиональная память на лица.
— Ты вчера меня дважды представил одному и тому же человеку, — напомнил Родион.
— Я проверял его вежливость.
Родион смотрел на происходящее и чувствовал, как тяжёлые мысли понемногу отступают. Этой ночью он увидел смерть, боль и ту жестокость, которая в природе не нуждалась ни в оправданиях, ни в красивых словах. Но сейчас перед ним была другая сторона жизни: детский смех, забота о близких, простая радость людей, знавших истинную цену еде.
Звака пригласил гостей к костру. Им налили крепкого травяного настоя из закопчённого чайника. Напиток одновременно напоминал чай, лекарство и средство для удаления ржавчины. Родион сделал глоток, сохранил дипломатическое выражение лица и похвалил необычный вкус.
— Вот что значит школа МИДа, — восхитился Желтобрюхов. — Обычный человек после такого морщится и плюёт, а дипломат устанавливает дружественные отношения с чайником.
— Напиток приготовила моя сестра, — спокойно сказал Звака.
Виталик немедленно допил свою кружку и попросил добавки.
Перед отъездом старейшина отвёл Родиона немного в сторону.
— Витоль сказал, что ты недавно приехал в нашу страну.
— Совсем недавно.
— Тогда ты ещё не успел составить о нас окончательное мнение. Это хорошо. Окончательные мнения мешают видеть живых людей.
Родион кивнул. Звака помолчал, глядя туда, где на севере синела далёкая гряда холмов.
— Дорога дипломата длиннее, чем он думает, — продолжил старейшина. — Иногда она приводит туда, куда он не собирался идти. Если однажды твоя дорога приведёт тебя к Озомору Мбумбе, назови моё имя.
— После вашей истории с футболом он меня не прогонит?
— Может прогнать, — честно ответил Звака. — Но сначала выслушает. У нас не принято выгонять гостя прежде, чем он объяснит, зачем пришёл.
— Очень разумный обычай.
— Не всегда. Некоторые гости объясняют слишком долго.
Звака улыбнулся, затем снял с шеи короткий шнурок с небольшой деревянной пластинкой. На ней был вырезан странный знак: две пересекающиеся линии и круг, напоминающий одновременно солнце и наконечник копья.
— Это знак рода Мбумба. Покажи его Озомору. Он поймёт, что ты сидел у моего огня и пил чай моей сестры.
Родион принял пластинку.
— А если он спросит, что вы велели передать?
Звака задумался.
— Скажи, что тот гол всё равно был забит из офсайда.
— Может быть, лучше начать с чего-нибудь менее спорного?
— Тогда скажи, что я желаю ему долгих лет жизни и мудрости.
— А про офсайд?
— Про офсайд скажи обязательно.
Когда они подошли к машине, Желтобрюхов заметил пластинку в руке Родиона и одобрительно присвистнул.
— Ничего себе! Мне Звака такой не давал.
— Ты не дипломат, — заметил старейшина.
— Зато я привёз мясо.
— Ты приезжаешь часто. Если каждый раз давать тебе знак рода, скоро Озомор решит, что всё племя состоит из русских охотников.
Виталик обдумал эти слова и, видимо, не нашёл в подобной перспективе ничего плохого.
Родион уже собирался садиться в пикап, когда заметил движение у ближайших кустов. Из высокой травы осторожно вышла молодая антилопа. Совсем ещё маленькая. Она замерла, настороженно посмотрела на людей и сделала несколько неуверенных шагов к воде.
Никто её не преследовал. Никто не поднял ружья.
Женщины разводили огонь для приготовления пищи, дети делили конфеты, а Желтобрюхов спорил со Звакой, сколько именно промахов можно считать случайными. Антилопа постояла ещё несколько секунд и скрылась среди золотистой травы.
Родион проводил её взглядом и машинально сжал в ладони деревянный знак рода Мбумба. Ещё утром эта деревня была для него безымянной точкой среди огромной саванны. Теперь здесь остались лица, голоса, странный чай, футбольный спор многолетней давности и обещание дороги, которая когда-нибудь могла привести его на север.
Над саванной поднималось солнце. В камышах перекликались птицы. Где-то вдали двигалось стадо зебр, а ветер катил по траве длинные золотисто-зелёные волны.
Африка просыпалась навстречу новому дню. И жизнь, ничего никому не обещая, продолжалась.