17-я бригада. Глава 7. Казарма

Трёхэтажное здание казармы, по сути, вмещало почти весь личный состав бригады, за исключением Учебного взвода, который жил и проходил подготовку в казематах.

Второй этаж делили между собой первый и второй боевые отряды. Здесь же находился так называемый офицерский проход, где располагались кубрики офицеров и мичманов.

Большая часть матросского расположения принадлежала первому отряду — основному ударному кулаку части и самому многочисленному подразделению бригады. В его составе насчитывалось около пятидесяти бойцов, десять офицеров и один харизматичный старший мичман — Тельман, который, казалось, служил на острове ещё со времён царя Гороха.

Здесь же располагался отдельный кубрик второго отряда, имевший собственную дверь, скрывавшую от посторонних глаз всё происходившее за её пределами.

В матросское расположение вело два входа: один — со стороны офицерского прохода, второй — основной.

Напротив главного входа стояла тумбочка дневального с круглосуточным постом. С обеих сторон располагались стеллажи для гадов — ботинок, — а также вешалки для шинелей, бушлатов и головных уборов.

Между стеллажами раскинулся бильярдный стол, а по углам помещения, друг напротив друга, находились гальюн с умывальником и гладильная с сушильным помещением.

Между гальюном и сушилкой, на всю ширину казармы, тянулась решётка оружейной комнаты, за которой виднелись металлические шкафы со штатным вооружением отрядов.

Всё пространство условно делилось широким Центральным проходом — настолько просторным, что здесь спокойно проводились построения всего личного состава во время вечерней поверки или утреннего развода.

Не обошлось и без ленинской комнаты, способной вместить до взвода матросов. В ней имелся весь стандартный набор для самоподготовки и личного времени: столы, стулья, книжные стеллажи, газетные подшивки и разношёрстная литература.

В конце Центрального прохода красовался телевизор — основной и единственный источник актуальной информации для матросов.

Всё это пространство денно и нощно, круглый год, блестело как у кота колокольчики. Помимо ежедневной штатной приборки караси безостановочно наказывались старослужащими дополнительными мыльно-пенными чистками всего, что только можно было мыть и драить. Порядок здесь был не показной, а настоящий — всеобъемлющий, въевшийся в саму природу морского уклада.

Недостатки человеческой сущности и социальной иерархии не обошли стороной и взаимоотношения между матросами первого и второго боевых отрядов. Несмотря на то что все они были выходцами Учебного взвода, впоследствии бойцы практически мгновенно превращались в представителей совершенно разных миров.

Взаимная неприязнь между подразделениями — пусть и не откровенно враждебная, но вполне ощутимая — сохранялась на протяжении всей службы. Пацаны постоянно отпускали в адрес друг друга язвительные шуточки и не упускали возможности покритиковать традиции и порядки своего соседа.

Лучше всего сущность этих подразделений отражали их неофициальные названия. Первый боевой отряд в части именовали «Бандой», а проходивших в нём службу — «бандитами». Ко второму же отряду намертво прилипло прозвище «Табор», а его бойцов называли «цыганами».

При этом и первый, и второй отряды относились ко всем остальным подразделениям с лёгким пренебрежением, считая себя «белой костью» бригады, а третий этаж казармы уничижительно именовали «курятней».

Второй отряд

Второй отряд — государство в государстве. Закрытый анклав со своими правилами и традициями, жёсткой иерархией и беспрекословным подчинением.

Здесь любые проблемы всегда оставались внутри подразделения, а бойцов всех категорий ревниво оберегали от враждебных посягательств старослужащих из других частей бригады.

Зато внутри самого отряда гоняли беспощадно, выбивая из молодых трепещущих душонок последние силы.

Караси второго отряда почти всегда выглядели крайне измотанными и забитыми существами. И не будет большим преувеличением сказать, что год карасёвки в «таборе» для многих из них становился самым тяжёлым периодом в жизни — а потому впоследствии и самым уважаемым, самым памятным.

Во втором отряде невозможно было спрятаться за спинами товарищей или переложить свои обязанности на кого-то другого. Каждая секунда дня находилась под жёстким контролем старослужащих. Забиться в щель на пару минут и спокойно перевести дух — это было не про «табор». Здесь карася драли всегда и везде: от подъёма и до отбоя, а зачастую и после него.

Целесообразность существования второго отряда как отдельной боевой единицы оставалась вопросом закрытым. По сути, он занимался тем же самым, что и первый отряд, однако уровень водолазной подготовки здесь был значительно глубже.

Бойцы второго отряда проводили под водой гораздо больше времени. Именно они имели опыт работы практически на всех носителях, состоявших на вооружении бригады. Именно они участвовали в испытаниях новых образцов ПСД, разработанных специалистами ленинградского ОКБПТ — Особого конструкторского бюро подводной техники.

Поговаривали, что отряд напрямую замыкался на главкома Черноморского флота и в случае необходимости был готов выполнять задачи по превентивному нанесению ущерба противнику.

Штатная численность второго отряда составляла двадцать человек. Все они без исключения ходили под воду и занимались боевой подготовкой, включая единственного мичмана подразделения — старшину.

Матросский и старшинский состав насчитывал пятнадцать бойцов, разделённых на три группы специального назначения — по пять человек в каждой.

Во главе каждой ГСН стоял командир группы — младший офицер в звании не выше капитан-лейтенанта.

Командовал же всем подразделением командир отряда — капитан второго ранга.

Ошибка распределения

По Первой линии медленно брели три фигурки свежеиспечённых карасей, основательно нагруженных вещмешками с уложенными в них казёнными военно-морскими пожитками.

Несмотря на то что шли они строем и в ногу, шаг их был максимально неторопливым, а поступь — неуверенной, словно до сих пор никто из них не понимал: а туда ли они вообще идут.

— Нет, ну понятно, Бобра во второй запихнули… А нас-то с тобой за каким хуем? — жалобно пробубнил Бахыч в сторону Голливуда.

— Надо было сразу башкой думать и под воду ходить, как все, — на троечку с плюсом. А так Иванов просёк, что мы лучше остальных, вот и впендюрил нас сюда, — озвучил всем давно известную истину Голливуд.

— Бляха-муха… Пацаны сейчас на целый месяц в Севастополь уедут. Там, наоборот, не то что ебать никто не будет — они, может, сами кому-нибудь вдуть умудрятся, — снова заныл Бахыч. — Морда бобровая, а тебе это нахрена вообще нужно было? Сам себе приговор подписал! — повернулся он к Бобру.

— Детвора вы… Да хуй его знает, как там всё сложится, — с умным видом ответил Бобёр. — Ну поебут ещё годик, а потом и сами рапанами станем. А во втором полюбасу лучше — сутолоки нет, и всё предельно понятно.

Под эти неспешные разговоры троица всё-таки доковыляла до казармы и так же медленно поднялась по трапу на второй этаж.

Бобёр уверенно открыл дверь и сразу увидел перед собой замученную физиономию дневального Кузи.

— Здравия желаю! Мы во второй отряд.

Кузя молча двинулся к двери, расположенной слева от него, тихонько постучал и через секунду осторожно просунул в образовавшуюся щель лысую голову.

— Товарищ старшина первой статьи, здесь к вам пришли, — быстро и чётко доложил он.

После чего так же стремительно захлопнул дверь и шустро вернулся на пост — явно опасаясь быть прихваченным за доставленное неудобство.

Через несколько секунд дверь кубрика вновь распахнулась, и наружу лёгкой пружинистой походкой вышел Крыл. Весь его вид говорил о том, что перед тобой настоящий альфа-самец, заслуженно занимающий своё место и готовый до конца биться с любым, кто посмеет усомниться в его власти.

Несмотря на достаточно старую робу, сидела она на Крыле идеально и была выглажена до состояния выставочного экспоната. Опрятность и чистоплотность старшина ценил почти маниакально и с упорством инквизитора вдалбливал эти качества всему личному составу.

Весной Крылу стукнуло два с половиной года службы, и теперь он наконец мог в полной мере наслаждаться безраздельной властью в отдельно взятом коллективе.

Старшина неспешно подошёл к испуганным карасям и цепким взглядом внимательно изучил каждую из трёх физиономий.

— Чё за хуета происходит — не пойму? — удивлённо произнёс он, обращаясь к Голливуду и Бахычу. — Вы кто такие вообще? У нас с Молдованом договор был: он нам отдаёт Бобра, Митиша и Аркашу. А прислали только Бобра и каких-то двух доходяг-уебланов. Представились быстро!

— Матрос Галимов…

— Матрос Басов… — по очереди, голосами хронических энурезников, пролепетали караси.

Крыл на несколько секунд задумался, видимо решая, что делать с неожиданным пополнением.

— Музон, ко мне! — наконец рявкнул он.

В ту же секунду из кубрика выскочил крепко сбитый карась небольшого роста и застыл возле Крыла с вопросительным выражением лица.

— Пиздуешь сейчас в шхеру вместе с этими тремя задротами. Берёшь там ножи и всё остальное, потом ведёшь их на второй пост к нашей шлюпке. Покажешь, где и как сдирать краску с днища. Пускай пиздячат там, пока я пойду разбираться, кто и зачем нахуевертил с этим сюрпризом. Всё понял?

— Так точно, товарищ старшина!

— Всё, быстро сдриснули отсюда.

Закончив, Крыл неторопливо развернулся и направился обратно в кубрик.

Сироты

Весь последующий день троица наслаждалась спокойствием и уединением на шлюпочной стоянке.

Ни один негодяй не нарушал их идиллию, и караси могли спокойно болтать на любые темы, а заодно втихаря выкурить несколько достойных окурков, найденных здесь же — видимо, брошенных каким-нибудь офицером или зажравшимся старослужащим.

— Нет, ну я ещё понимаю — Митиша во второй отряд хотят. Достойный рэкс. А Дениску зачем? Он же сцыкло редкостное! Помните, как на прыжках перед самой рампой контейнер свой отстегнул? Выпускающий тогда, так и не разрешил ему прыгнуть, — вслух рассуждал Бахыч. — Да и под водой он дрищет основательно.

— Тебе-то чё? Наоборот заебись. Сейчас Крыл шороху наведёт, и мы с тобой в Севастополь поедем, а этих «счастливчиков» вместо нас дрюкать будут, — рассудительно ответил Голливуд.

— Девочки, нихуя у вас не получится! Митиш уже с командиром первого отряда Карагусовым добазарился, чтобы тот его к себе забрал. Вован — мудрый воин. Он-то знает, что во втором отряде даже пердеть можно только с разрешения, — с важной мордой вклинился Бобёр. — Думаю, Иванов нас отобрал не просто так, а потому что мы лучше всех под воду ходили. Так что расслабляем булки и получаем удовольствие.

Бахыч с Голливудом грустно опустили головы и молча продолжили счищать старую краску с перевёрнутой вверх дном шлюпки.

— Блядь, ещё и жрать на обед нихуя не дали. Говорят — вас в расходе Учебного взвода уже нет, а второй отряд уже пожрал, — пожаловался Бахыч.

— Ещё этот Мухтар ебучий… Я ему говорю: «Дай хлеба, уважаемый». А он мне: «Не положено, иди на своём столе возьми». Ещё и духом обозвал, морда узкоглазая, — поддержал тему Голливуд. — Хорошо хоть хлеб не весь убрали. Пришлось позаимствовать.

— На хлебе долго не протянем. Если ужина не дадут — совсем грустно станет. Придётся хуй сосать, — печально констатировал Бахыч.

— А нам-то хули? Мы сглотнём и выплюнем, а им потом ещё свои хуи от наших слюней отмывать, — с максимально серьёзным лицом выдал Бобёр.

Троица дружно заржала, огласив лодочную станцию беззаботным молодецким смехом.

— Не могу понять одной вещи, — задумчиво произнёс Голливуд. — Кок — грузин, на складе с хавчиком — ещё один грузин, хлеборез — узбек, на ранчо — киргиз… А какого члена их в боевых подразделениях нет?

— Потому что для их носопырок пришлось бы водолазные маски специальных размеров делать! — тут же сострил Бобёр.

Все снова заржали.

— Слышь, пацаны, а мне Поп рассказывал: караси из наряда по камбузу как-то отходы на ранчо повезли и застукали там Мастурбека, который свинью ебал! — решил повысить градус разговора Бахыч.

— Это недруги степных учкудуков на них напраслину наводят, — с брезгливой физиономией отреагировал Бобёр. — Я бы ещё понял, если б он тигра выебал. Или волка, например.

— Да, свинью — как-то не по-пацански, — философски добавил Голливуд, когда все немного отсмеялись. — Вот говорят же, что у них мужчиной считают только после того, как ты ишака отпердолишь.

— Блядская хуетень… — расстроенно протянул Бахыч. — Это что же получается — мы едим свиней, которых кто-то выебал?

Все на секунду грустно задумались, пока Бобёр снова не разрядил обстановку.

— Слышал я эту историю. Только там всё по-другому было. Мастурбек решил пришпилить свинью, а это оказался боров. Пока он к нему пристраивался, у кабана писюн возбудился, и за неимением других жертв он сам загнал Мастурбека в угол, где и выебал. Так всё и было на самом деле. А пацаны свина оттаскивать не стали, потому что и им самим, скорее всего, досталось бы.

Под шутки и прибаутки караси продолжали соскребать старую краску со шлюпки, всё ещё не подозревая, какую долю уготовила им судьба.

Солнце медленно катилось к закату, а вместе с ним усиливались чувство голода и ощущение неизвестности.

А что, если до самого отбоя за ними никто не придёт? Неужели придётся ночевать прямо в лодке?

— Тю… Та ты посмотри, какая нехорошая ситуация случилась! — внезапно, словно из воздуха, возле шлюпки возник Крыл. — Карасины целый день проволынили, нихуя не делая, да ещё и радостные такие от того, что своим безударным трудом нам нахамили.

Он повернулся к следовавшему за ним Художнику. Караси испуганно вскочили и застыли на местах.

— Становись в одну шеренгу!

После того как команда была выполнена, Крыл продолжил:

— Ну что, рэксы тряпочные. Вы вытащили счастливый билетик под названием «Второй отряд». Приказ по части будет завтра — вопрос закрыт. Закрепление по отделениям доведём дополнительно. Сейчас пулей относите инструмент в шхеру и бегом в расположение на построение. Через двадцать минут выдвигаемся на ужин. Выполнять команду!

Караси достаточно шустро принялись собирать ножи, скребки и остальную утварь, однако Крылу показалось, что выполняют они команду недостаточно ретиво. А может, дело было вовсе не в скорости.

— Отставить! Упор лёжа принять! Бобёр считает пятьдесят раз. Это для придания скорости вашим нерасторопным жопам!

«Табор»

Вторым отрядом командовал капитан третьего ранга Дёмин Вениамин Вениаминович — или просто «Дёмин-младший», поскольку в бригаде служил ещё один старший офицер с такой же фамилией.

За глаза офицеры называли его Веней. Веня был суперпрофессионалом — и в водолазном деле, и во всех остальных прикладных дисциплинах, которыми обязан владеть командир водолазов-разведчиков. Коренной москвич, интеллигент и настоящий морской офицер. Его авторитет — не только во втором отряде, но и во всей части — был непререкаемым.

Веня никогда не повышал голос и не кричал. Более того, иногда казалось, что он вообще разговаривает вполсилы. Но каким-то странным образом каждое его слово мгновенно доходило до собеседника, причём без малейшего желания переспросить или сделать по-своему.

Он видел людей насквозь. После нескольких минут разговора Веня уже понимал, кого можно спокойно отпускать под воду, а кого лучше пока не подпускать даже к компрессору.

Ошибался он крайне редко. Но главная заслуга Вени заключалась в другом: он всегда находил к бойцу свой подход. Кого-то давил авторитетом, кого-то подначивал, кого-то, наоборот, вытаскивал спокойным разговором. И за год-два такой кропотливой работы из перепуганного карася постепенно получался настоящий боевой пловец, способный выполнять самые специфические задачи.

Три боевые группы возглавляли младшие офицеры: капитан-лейтенант Мизгирёв и старшие лейтенанты Носаль и Гарбузов. Каждый из них был водолазом от Бога и не зря уничтожал усиленную пайку.

Мизгирёв — жилистый, поджарый офицер с ногами кавалерийского изгиба, что, впрочем, совершенно не мешало ему маслать ластами наравне с молодыми бойцами. Спокойный, немногословный и удивительно терпеливый человек. Даже в самых экстремальных ситуациях он сохранял такое выражение лица, будто просто вышел прогуляться вдоль моря.

Вообще, офицеры «табора» почти никогда не нервничали — просто потому, что причин для этого обычно не существовало. Все команды выполнялись точно и в срок, а однажды данное указание не нуждалось ни в повторении, ни в дополнительной проверке.

Носаль — плотного телосложения, с фигурой борца, молодой, жизнерадостный и постоянно улыбающийся офицер. Он одинаково легко находил общий язык и с мичманом, и с карасём, и даже с самыми отмороженными раздолбаями. При этом улыбка у Носаля почти никогда не исчезала с лица — даже тогда, когда он кого-нибудь отчитывал. Лёгкий на подъём, азартный и всегда готовый вписаться в любое мероприятие, каким бы рискованным оно ни выглядело.

Гарбузов — водолаз по призванию и по рождению. Оптимист, уверенно шагающий по жизни, с отличным чувством юмора, которое он использовал ежедневно и практически без остановки. Именно Гарбузов был автором большинства матросских кличек, намертво прилипавших к людям на долгие годы. Причём прозвище он обычно придумывал за несколько секунд — иногда после одной-единственной фразы или нелепого движения человека.

Мичман Мельник, несмотря на то, что на его плечах лежало всё материально-техническое и вещевое обеспечение отряда, оставался таким же штатным боевым штыком, как и остальные. Он относился к редкой категории военнослужащих, которых не сломали и не утомили долгие три года срочной службы и которые после дембеля решили продолжить служить уже сверхсрочно. Мельник был водолазом по природе. Все премудрости профессии он пропустил через собственную шкуру. Море для него давно стало родным домом. Иногда казалось, что на суше он чувствует себя даже менее уверенно, чем под водой.

Как рачительный хозяин, мичман относился ко всему имуществу отряда так, будто оно было куплено за его собственные деньги. Причём это касалось даже кислорода.

Однажды Бахыч во время плановых спусков был вынужден воспользоваться ИДА-71П, закреплённым за Мельником. С целью экономии мичман отрегулировал автобайпас подачи кислорода на минимально допустимый уровень. Расход смеси уменьшался существенно, а время пребывания под водой значительно увеличивалось. Проблема заключалась лишь в одном — для нормальной работы на таком аппарате водолазу требовались кузнечные меха.

В тот раз Бахыч задачу выполнить не смог. Уже через пятнадцать минут он вылетел на поверхность и подал сигнал аварийного всплытия. После короткого разговора с бледной физиономией водолаза Веня быстро понял, в чём дело, и настоятельно рекомендовал впредь никому не пользоваться аппаратом Мельника. Справиться с ним, похоже, мог только сам хозяин.

Почётная роль годков в тот период досталась Крылу и Художнику.

Крыл, родом из Вилково — города, который ещё называли дунайской Венецией, — с детства рос рядом с водой.

Он пользовался заслуженным авторитетом и среди матросов, и среди офицеров, потому что лично прошёл весь путь — от духа до пахана отряда. Крыл принадлежал к печёрской школе младших командиров, что тоже наложило серьёзный отпечаток на его характер. Несмотря на жёсткость и требовательность, Крыл находил место и для юмора. Периодически после отбоя он устраивал импровизированные театральные сценки с участием карасей, причём сам же чаще всех с них и ржал потом.

Художник же был фигурой куда более загадочной. Он редко вмешивался в «воспитательный процесс» личного состава, почти не участвовал в боевой подготовке и вообще жил какой-то отдельной жизнью. Никогда не ездил на сборы и полигоны. Складывалось впечатление, что Художник просто тихо доживает оставшиеся полгода до дембеля, и все вокруг молчаливо приняли этот факт. Большую часть времени он проводил в баталерке, где занимался дембельскими альбомами и формой — своей и Крыла. При этом никто никогда толком не понимал, о чём Художник думает и что вообще творится у него в голове.

Но где же был третий годок?

Ведь каждые полгода подразделение пополнялось тремя новыми карасями. А значит, помимо Крыла и Художника, должен был существовать и ещё один человек…

Водолазко

Был и третий годок.

Только до своего счастливого годковского периода он не дотянул. Звали его Водолазко Руслан. Ирония судьбы — Водолазко служил водолазом. Но, видимо, провидение решило испытать его самым жестоким способом.

Зимний период не мог похвастаться большим количеством практических занятий, однако боевую подготовку никто не отменял и в это время года.

Пригожим солнечным морозным утром второй отряд в полном составе выдвинулся на Кинбурнскую косу для проведения комплексного занятия по тактико-специальной подготовке, практической стрельбе и подрыву штатных средств минирования.

Три километра по льду группа преодолела довольно резво — в боевом порядке, с головным и тыловым дозорами.

Сразу после этого в ближайшем перелеске бойцы отработали действия в засаде, затем на удалённом поле выставили грудные мишени и под руководством командира отряда — капитана третьего ранга Шугайло — вдоволь настрелялись со ста метров.

Ничего особенного: обычный настрел из трёх положений — лёжа, с колена и стоя.

После короткого перекуса сухпаем началась инженерная подготовка. На этот раз бойцам предстояло закрепить практические навыки подрыва тремя способами: огневым, электрическим и с замедлением.

Именно в этот момент погода начала стремительно портиться. Пронизывающий ветер продувал бойцов насквозь. Не спасали даже толстые кожаные полушубки на натуральном меху. Руки приходилось постоянно прятать в карманы, чтобы хоть немного отогреть пальцы — те самые пальцы, которыми нужно было готовить огнепроводные шнуры, обжимать детонаторы и поджигать спички.

Подрывы производились прямо на поверхности льда.

Огнепроводный способ прошёл более-менее нормально, хотя после команды «Поджигай!» несколько бойцов всё равно не успели вовремя зажечь свои шнуры. Впрочем, проблему быстро устранили после того, как рванули шашки более расторопных товарищей.

Затем отработали электрический способ. Здесь осечек уже не случилось. Подрывные машинки ПМ-4 не подвели даже на морозе и исправно отправили импульс на электродетонаторы, которые тут же передали свою взрывную радость тротиловым шашкам.

Мороз крепчал. Ветер, казалось, уже перевалил за десять метров в секунду и теперь безжалостно прожигал холодом копошащиеся на льду фигуры бойцов.

Шугайло задумался. Закончить занятие раньше? Тогда учебная программа окажется не выполненной, а вдобавок придётся возвращать на склад неизрасходованное взрывчатое вещество.

Продолжать? Тогда самый быстрый металлоэлемент — номер один — при таком морозе даст замедление почти в два с половиной часа. Это означало, что бойцы попросту замёрзнут к чёртовой матери, ожидая взрыва на ледяном ветру.

И тогда Шугайло принял решение. Минный унифицированный взрыватель второй модификации — МУВ-2 — был устройством простым и надёжным, как вся Советская армия. Принцип его работы отличался почти пугающей прямолинейностью. После выдёргивания чеки освобождалась пружина с ударником, однако ударник пока не мог добраться до детонатора — его удерживал тонкий металлоэлемент. Пружина постоянно давила на полоску металла, постепенно прорезая её резаком. Как только металл сдавался — ударник бил по капсюлю-детонатору МД-5М или МД-2, после чего происходил подрыв основного заряда. В данном случае — двухсотграммовой тротиловой шашки.

Главным нюансом оставался сам металлоэлемент. В комплекте к МУВ-2 их шло шесть штук — разной плотности и, соответственно, с разным временем замедления. Самым быстрым считался элемент №1 — без окраски, обычного металлического цвета. Но мороз резко увеличивал время срабатывания. Если при плюс двадцати взрыватель срабатывал примерно через пятнадцать минут, то при нуле — уже через сорок четыре. А при минус двадцати ждать приходилось больше двух с половиной часов.

И Шугайло принимает роковое решение. Он приказывает каждому бойцу надрезать металлоэлемент примерно до половины толщины. По его замыслу, это должно было сократить время замедления вдвое.

Для боевой обстановки решение выглядело рискованным, но оправданным.

Для мирного времени — категорически запрещённым.

Внимательно осмотрев надрезанные элементы, командир дал команду установить их во взрыватели. После этого бойцы разошлись по местам установки зарядов.

Водолазко, как и остальные, аккуратно разместил свою шашку на небольшом снежном холмике и застыл с поднятой вверх рукой в ожидании следующей команды.

Наконец он услышал голос Шугайло:

— Выдернуть чеку!

Наверное, это были последние слова, которые Руслан услышал в своей жизни так чётко и ясно.

Почему именно его взрыватель решил сработать мгновенно — не знал никто. Возможно, металлоэлемент оказался надрезан чуть глубже остальных. А может, самому взрывателю просто надоело ждать.

Двести граммов тротила — страшная сила. Двух таких шашек, уложенных ножницами на железнодорожный рельс, достаточно, чтобы гарантированно перебить его пополам.

Двести граммов тротила в руках Водолазко тоже перебили многое. Кисти оторвало сразу. Лицо оказалось страшно изуродовано, хотя череп каким-то чудом выдержал удар. Глаза выбило полностью. Барабанные перепонки и всё, что отвечало за слух, перестало существовать в ту же секунду.

Водолазко спасли.

Но ещё долгие годы знавшие его пацаны во время редких тяжёлых разговоров об этой истории тихо признавались друг другу в одной страшной мысли: «лучше бы тогда у Руслана в руках была четырёхсотграммовая шашка…».

***

Почётное место подгодков занимали Паслай, Кирлан и Кучерявый.

Паслай — старшина первой статьи, выпускник печёрской школы командиров отделений спецназа. Умный и достойный воин. От остальных он отличался тем, что ещё на гражданке умудрился не только жениться, но и обзавестись ребёнком, что в те времена среди срочников встречалось крайне редко. Из-за этого Паслай иногда производил впечатление человека чуть более взрослого, чем остальные. Интересным оставался и сам флотский порядок вещей, где звание и должность зачастую не значили почти ничего, а срок службы — всё.

Когда-то Паслая сразу после Учебного взвода отправили в Печоры, а затем вернули обратно во второй отряд уже младшим командиром. Но, несмотря на лычки старшины первой статьи, в отряде он всё равно оставался борзым карасём — со всеми вытекающими последствиями. Поэтому ещё полгода Паслай наравне с остальными драил палубу в мыльных приборках, бегал по бесконечным поручениям и регулярно подвергался стандартным физическим экзекуциям без малейших скидок на звание и должность.

Его одногодки — Кирлан и Кучерявый — крепкие, спортивные бойцы, вполне заслуженно находившиеся во втором отряде. Оба были хорошими водолазами и соответствовали всем необходимым критериям спецназовцев. Разумеется, у каждого из них в голове водились собственные тараканы. И далеко не всегда эти тараканы нравились окружающим.

Кирлан, например, слишком любил доказывать свою правоту даже тогда, когда это было совершенно не нужно. А Кучерявый обладал характером латентного мясника, получающего удовольствие от чужих страданий.

Заслуженный статус полторашников принадлежал Копачу, Козаку и Прудю.

Копач недавно получил лычки старшины первой статьи и теперь с заметным усердием напрягал задницу, чтобы никто вокруг не усомнился в его соответствии новой должности. Иногда это усердие даже слегка переходило в показуху, но в Таборе подобные вещи быстро лечились старшими товарищами.

Козак, как уже говорилось ранее, был водолазом по рождению. Спокойный, уравновешенный селянин с тяжёлым неторопливым взглядом человека, который никогда никуда не спешит. Карасей он гонял исключительно по делу и никогда не использовал свою власть только потому, что у него с утра оказалось плохое настроение. Из-за этого его уважали даже те, кому иногда прилетало от него по шее.

Прудь — крепкий, спортивный морячок, уверенно шагавший по предначертанному пути. Он не любил лишних разговоров, редко брызгал слюной и в большинстве ситуаций вёл себя именно так, как, по мнению окружающих, и должен вести настоящий мужчина.

Именно этой категории ближайшие полгода предстояло курировать карасей по всем направлениям. От рассвета и до отбоя они контролировали каждый шаг карасиной братии. Именно полторашники первыми должны были замечать любую крамолу, косяки или недоработки своих подопечных — и немедленно карать за это.

Годки и подгодки редко опускались до личного участия в воспитательном процессе. Зато полторашников накручивали постоянно, а все замеченные косяки сразу адресовались именно им. И далеко не всегда в вежливой форме. При этом бить полторашников, наказывать их физически или заставлять выполнять откровенно хозяйственные работы уже считалось дурным тоном и нарушением негласных флотских традиций.

Борзые караси — Лёва, Музон и Гапон. Самая близкая категория для вновь прибывшего пополнения. Бобру, Голливуду и Бахычу ближайшие полгода предстояло переносить вместе с ними абсолютно одинаковые тяготы и лишения.

Вся черновая и малопрестижная работа, как и большинство физических наказаний, равномерно распределялась именно между этими шестью круглосуточно задроченными существами.

Все трое борзых карасей были одесситами. Но на этом их сходство практически заканчивалось. Совершенно разные по внешности, характеру и взглядам на жизнь, они неожиданно стали друг для друга самыми близкими людьми.

Лёва — спортивный, физически отлично подготовленный боец. В часть прибыл уже с несколькими спортивными разрядами, из-за чего сразу заработал определённое уважение среди товарищей. Среди борзых карасей именно Лёва постепенно становился неформальным лидером — причём без лишнего шума и попыток кого-то подмять под себя. За ним инстинктивно шли остальные.

Гапон — плотный, крепко сбитый боец с борцовским прошлым. Рассудительный, занудливый и очень осторожный в вопросах собственной выгоды. Типичный комсомольский активист, умевший держать нос по ветру. При первой же возможности он пытался соскочить с карасиной трудовой повинности ради написания очередного Боевого листка или никому особо не нужной стенгазеты, где потом с крайне серьёзным видом выводил лозунги про воинскую дисциплину.

Музон же был, пожалуй, самым беззлобным существом во всём «таборе». За плечами у него имелось богатое прошлое одесской дворовой гопоты. На гражданке он прославился тем, что ловил на улицах воробьёв, слегка искривлял им клювы, подкрашивал перья и продавал заезжим селянам на Привозе под видом редких попугайчиков. При всей своей дворовой хитрожопости Музон оставался удивительно мягким и добрым человеком. Именно поэтому он часто подпадал под чужое влияние. Но где-то глубоко внутри у него сидело настоящее бунтарское сердце — простое, животное понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо.

Стандартный будний день в боевом отряде

— Первый, второй отряд, подъём! — раздался злобный голос дневального из-за двери, после чего в неё трижды гулко ударили кулаком. — Выходи строиться на зарядку! Форма одежды — труселя и гады!

В ту же секунду с верхних коек слетело шесть поджарых тел. Караси машинально дёрнулись поправить простыни на постелях, однако следующий приказ мгновенно оборвал их благие намерения.

— Караси, отбой! — донёсся снизу голос Копача. — Вы чё, охуели совсем, рапаны ебучие? Услышав команду «Подъём», карасина должен сразу подорваться с кровати и ждать дальнейших указаний. А не валяться, попёрдывая, ещё пять минут!

Первые секунды нового дня — солнечного или ненастного — здесь почти всегда начинались с экзекуций. И дело было вовсе не в скорости выполнения приказов. Просто так был устроен этот мир: железо нужно ковать постоянно, иначе оно так и останется бесполезным куском руды.

Ещё раз двадцать Копач поднимал и отбивал карасей обратно на койки, пока наконец над палубой не прозвучал единый тяжёлый удар шести пар босых ног.

— Две минуты на гальюн — и строимся на зарядку!

Через несколько минут шесть сухих жилистых фигур в одних трусах и ботинках сиротливо замерли перед казармой. Впереди был один из самых ненавистных этапов дня. Зарядка.

От одного этого слова любой карась в боевом подразделении начинал внутренне сжиматься, а мышцы будто заранее сводило судорогой.

Уже через несколько минут после пробуждения бойцов нагружали так, словно организм с рождения только и ждал этого момента.

Никаких разминок, разогрева мышц или постепенного входа в нагрузку. По всей видимости, в бригаде считалось, что настоящий боец обязан в любую секунду выложиться на все сто процентов — независимо от того, проснулся он минуту назад или уже бодрствует половину дня.

— За мной! Бегом марш! Не отстаём! — рявкнул Копач и сразу взял темп спринтера.

Колонна вытянулась моментально. Впереди — караси. Следом — борзые. Замыкали строй Козак и Прудь, одновременно выполнявшие роль смотрящих и помощников Копача.

Поджарая фигура Копача сразу ушла вперёд, словно у него в ногах вообще не существовало усталости. Караси изо всех сил рванули следом. Несколько секунд им даже казалось, что темп удалось поймать. Но это было только начало. С каждой минутой скорость росла.

К середине первого круга колонна уже неслась так, будто пыталась догнать уходящий поезд. Только сейчас караси начали понимать, что бег в Учебном взводе по сравнению с этим был обычной расслабленной трусцой.

Первым начал сдавать Бахыч. Воздуха катастрофически не хватало, ноги слабели и всё хуже успевали за телом.

Голливуд пока держался, хотя по напряжённому лицу было видно — и у него силы далеко не бесконечные.

Один Бобёр каким-то образом продолжал держаться рядом с Копачом, словно включил внутри себя скрытый резерв, не позволявший ему отстать.

— Бобёр, помогай Бахычу! — донёсся голос Прудя.

Бахыч почувствовал, как ладонь Бобра упёрлась ему между лопаток и начала буквально толкать вперёд. Бежать действительно стало немного легче. Совсем немного. Но и этого хватило, чтобы не вывалиться из строя.

Помог неожиданно Гапон. Его плотная борцовская комплекция плохо подходила для такого темпа, и вскоре он сам начал тяжело пыхтеть и постепенно отставать.

— Лёва, Гапону помогай! — уже рявкнул Козак.

Темп немного просел, и Копачу пришлось слегка сбавить скорость. Но даже теперь их группа продолжала нестись заметно быстрее остальных бегущих подразделений.

К концу второго круга в головах карасей появилась робкая надежда, что сейчас Копач всё-таки свернёт на спортивную площадку и можно будет хоть немного отдышаться. Пусть даже в упоре лёжа. Не тут-то было. Неутомимая фигура впереди спокойно ушла на следующий круг. Молодые волчата, мысленно проклиная собственную судьбу, угрюмо побежали следом за вожаком.

— Упор лёжа принять! Музон считает — пятьдесят раз!

Костяшки кулаков привычно впились в грубый асфальт. Шесть тел закачались в едином ритме. Где-то после тридцатого отжимания строй начал разваливаться — кто-то из карасей стал отставать.

— Отставить! Отжимаемся вместе, а не занимаемся дрочильней вразнобой! Музон, по новой считай!

— На турник запрыгнули! Пятнадцать подтягиваний под счёт Лёвы!

— Джамп — пятьдесят раз! Бобёр считает!

— Перекур! Разобрались по парам! Вторые номера — на первых! Первые номера — на горку и обратно!

Покрытые потом тела карасей уже блестели липкой слизью. Бахычу достался Голливуд. Тот сразу после команды благодарно распластался у него на спине и затих, как нашкодившая мышь. Тащить на себе товарища — да ещё бегом и в гору — оказалось сущим адом. Ноги Бахыча быстро налились тяжёлым свинцом. Но хуже всего были мерзкие чмокающие звуки — мокрое тело Голливуда то прилипало к его спине, то с противным чваканьем отлипало при каждом шаге.

— Поменялись!

Команда прозвучала почти как спасение. Бахыч рухнул на спину Голливуда с ощущением абсолютного счастья. «Блядский род… Какое же пиздатое упражнение…» — мелькнуло у него в голове.

И странное дело — липкая спина товарища теперь уже совсем не казалась такой противной. Даже это мерзкое чмоканье собственного тела почему-то перестало раздражать. К подобным вещам здесь привыкали удивительно быстро.

— Брусья — тридцать раз! Бобёр считает!

— Пресс — пятьдесят! Гапон считает!

— Верблюд — туда и обратно!

— Перекладина! Поднос ног — двадцать раз!

С небольшими изменениями этот набор упражнений повторялся почти каждое утро. Бег чередовался с ходьбой гуськом, пробежками на руках и прочими радостями флотской жизни.

Иногда, в хорошую погоду, зарядка заканчивалась на УТС, где карасям позволяли сделать короткий заплыв в лимане — а заодно и помыться прямо там же.

Наконец — возвращение в казарму.

Умывание и бритьё ещё не слишком жёсткой щетины на молодых мордах. Бриться лучше каждый день. Иначе на утреннем построении кто-нибудь из полторашников вполне мог достать гибкую шпильку от ППКУ, зацепить ею едва пробившиеся волоски и резко дёрнуть. Ощущения были незабываемые. И крайне стимулирующие к своевременному уничтожению любой неуставной растительности на лице.

После умывания — отбивание коечек и долгожданный завтрак.

Пока ещё бочковым числился Музон, хотя в ближайшее время эта «почётная» обязанность неизбежно должна была перейти кому-нибудь из вновь прибывших карасей. В обязанности бочкового входила проверка готовности накрытых столов и раскладка столовых приборов. Особенно важно было следить за качеством посуды. Не дай бог какому-нибудь годку достанется слишком помятая кружка или старая тарелка.

Столовые приборы вообще никогда не оставлялись в общей куче. Бочковый бережно хранил их в специальном ящике, а после каждого приёма пищи лично проверял чистоту перед тем, как сложить обратно. Недостаточно чистая ложка, вилка или нож, случайно попавшие годку или подгодку, вполне могли стать причиной очень серьёзной взбучки.

Все бойцы второго отряда являлись штатными водолазами, а потому получали усиленный паёк. Чуть больше масла, ложка сгущёнки и кусочек сыра на завтрак после утренней экзекуции воспринимались практически как забота государства о сиротах. На обед дополнительно выдавали тушёнку или сырокопчёную колбасу.

В целом еды хватало. Организмы уже более-менее приспособились к постоянному рациону и научились довольствоваться тем, что дают.

После завтрака следовала приборка. Карасей распределяли между кубриком, офицерским проходом и баталерками. Приборки здесь всегда были влажными и всегда «большими». От «маленькой» большая отличалась только одним — использованием мыльного раствора. Карась обязан был сначала тщательно намылить всю поверхность щёткой, а затем насухо убрать пену.

Подметать в помещениях казармы почти никогда не требовалось — мусор попросту не успевал появляться. Одни и те же участки пола могли мыться по нескольку раз за день, постепенно приобретая почти стерильную чистоту. Особой любовью в качестве наказания пользовался Центральный проход.

Борзые караси, как правило, вместе с полторашниками отправлялись убирать закреплённую за отрядом территорию. Это был участок Первой линии, памятник с прилегающей зоной и несколько второстепенных дорожек. Для полторашника подмести асфальт голяком уже не считалось чем-то зазорным, поэтому они в меру сил участвовали в уборке, одновременно присматривая за карасями и периодически подгоняя особо задумчивых.

Годки и подгодки в уборках участия не принимали никогда. На это время они шкерились по баталеркам и занимались своими делами.

После приборки следовал развод личного состава. Иногда его заменяло общее построение перед казармой. Ещё реже проводилось большое построение всей части на плацу — обычно только по действительно важным поводам.

— Так, сегодня по плану занятие в классе топографии. Проводит старший лейтенант Гарбузов. После обеда начинаем готовить снаряжение для выезда на лагерные сборы на Тендру, — спокойным, почти домашним голосом произнёс Веня, обращаясь к бойцам.

— Есть, товарищ командир! — чётко ответил за всех Крыл.

— Коля, ну как пополнение, осваивается? — по-отечески обратился Дёмин к старшине.

— Сырые ещё, товарищ командир. Будем работать по приведению в надлежащее состояние.

Веня перевёл взгляд на троих карасей.

— Ну что, как дела?

Ответа он, впрочем, ждать не стал.

— Вам оказана большая честь продолжить службу во втором отряде. Уверен, что со временем вы этим будете гордиться. Хотя сначала придётся пройти долгий и весьма интересный путь. Так что смотрите — не подведите.

Казалось бы — обычные человеческие слова, произнесённые спокойным, доброжелательным тоном. Но действовали они в сто раз сильнее любой уставщины и бесконечной солдатской муштры.

Вообще большинство подразделений специального назначения сильно отличалось от обычных строевых частей межличностными отношениями между офицерами и матросами. Здесь штабная спесь и командирский апломб очень быстро испарялись после совместных часов и суток, проведённых в пахоте на пределе человеческих возможностей.

Когда группа вместе маслает мослами до полного изнеможения ради выполнения задачи, многие условности перестают иметь значение. Тут никому не интересно, какие у тебя были заслуги вчера. После первого серьёзного прокола все прошлые регалии обычно обнулялись моментально.

Кто ты сейчас? Как переносишь нагрузки? Как ведёшь себя в экстремальных ситуациях? Способен ли принять правильное решение в цейтноте? Готов ли подставить плечо товарищу? Трус ты или достойный воин? В спецназе ответы на эти вопросы давались очень быстро.

Следующие три часа после развода отряд в полном составе занимался топографией в учебном классе каземата. Занятия проводили либо командиры групп, либо старшины. Сегодня очередь выпала Гарбузову.

И надо сказать, подобная подготовка действительно давала результат. К концу службы практически любой боец второго отряда читал карту так же уверенно, как собственную ладонь. Каждый мог за считанные секунды вычислить географические и прямоугольные координаты, проложить маршрут движения по азимутам, определить вероятные места засад, подобрать районы для днёвок и схронов, вычислить возможные позиции передвижных ракетных комплексов и выполнить ещё массу других задач.

Естественно, в перерывах между занятиями карасей регулярно «разминали» лёгкими физическими упражнениями. А во время большой перемены им дополнительно организовали «удовольствие» в виде посещения спортивной площадки, где их уже традиционно ждали турник и брусья.

Обед и следующий за ним обеденный перерыв.

Адмиральский час — сакральное время на флоте.

Уставший от праведных трудов моряк имел полное право после тарелки горячей похлёбки придавить на часок-другой подушку. Еда приятно наваливалась тяжестью на глаза, а организм настойчиво требовал покоя. Да и вообще — известную флотскую истину: «А вдруг война, а мы уставшие!» — никто не отменял.

Офицеры, годки и подгодки с чистой совестью расходились по кубрикам, где добровольно сдавались в плен Морфею, уносившему их либо в родные края, либо к прекрасным нимфам, готовым исполнить любые фантазии необъезженных жеребцов.

Карасям же спать в обед запрещалось категорически. В это время их нагружали чем угодно, кроме отдыха. Уборки, приведение в порядок формы и снаряжения, работа в каземате, чистка оружия. Настоящей удачей считалось, если карасям позволяли заняться самоподготовкой в ленинской комнате или хотя бы зубрёжкой уставов.

А что же полторашники? Увы, этой категории дневной отдых тоже не полагался. Они обязаны были неустанно контролировать своих подопечных даже тогда, когда остальным разрешалось мирно дрыхнуть.

Поэтому сразу после обеда шесть карасей в сопровождении троих надзирателей строем направились в каземат готовить снаряжение к выезду в полевой лагерь.

Работы предстояло много. Провести техническое обслуживание аппаратов, заклеить гидрокомбинезоны, подготовить шлюпку и всё остальное имущество к отправке, упаковать снаряжение в огромные ящики.

Разумеется, и в этот период карасей регулярно радовали творческими паузами в виде приборки каземата или лёгкой физической разминки тела.

После ужина следовала вечерняя прогулка. Впрочем, прогулкой это мероприятие можно было назвать лишь с большой натяжкой. Фактически всё превращалось в строевую подготовку. Колонна карасей под предводительством Копача строевым шагом утюжила Первую линию под аккомпанемент строевой песни. Замыкали строй Козак и Прудь.

Во втором отряде главной песней неизменно оставался легендарный «Варяг». Под постоянными окриками полторашников обычное пение постепенно превращалось в яростный, почти боевой рёв, который в тихую погоду долетал аж до большой земли и ушей жителей Очакова.

Затем наступало время вечерних новостей. Под самым потолком Центрального прохода висел большой чёрно-белый ящик, а под ним ровными рядами восседали сияющие лысые головы. Чем меньше срок службы — тем ближе к телевизору сидел моряк.

Просмотр программы «Время» был, пожалуй, самым тяжёлым испытанием для карасей за весь день. И дело тут было вовсе не в политической информации. Просто именно в этот момент внутри каждого молодого матроса воля вступала в смертельную схватку с беспощадной силой сна. Веки наливались свинцом и предательски тянулись вниз. Монотонный голос диктора уже с первых минут начинал гипнотизировать и медленно утаскивать сознание в вязкое болото полудрёмы. То тут, то там очередная лысая голова начинала клевать носом.

Способ борьбы с подобной крамолой был отработан годами и отличался высокой эффективностью. Полторашник, словно охотник в засаде, внимательно наблюдал за сидящими карасями. И вот начиналась очередная «поклёвка». Заметив её он бесшумно подкрадывался сзади к своей жертве и сверху от души врезал подушкой по кивающей башке.

Получить хорошую оплеуху даже мягкой подушкой — удовольствие весьма сомнительное. После этого оглушённый карась молча поднимался со своего места и тут же, на Центральном проходе, принимался отжиматься положенную по умолчанию сотню раз.

Наконец телевизионная пытка заканчивалась и звучала команда на вечернюю поверку. Личный состав необходимо было пересчитать обязательно — на случай самовольного оставления части.

Звучало это, конечно, смешно. Как можно сбежать с острова, на котором даже нет забора? Но на практике три с половиной километра воды, отделявшие остров от большой земли, никогда не становились непреодолимым препятствием для особо отчаянных самоходчиков.

Редких молодых самцов внутренний зов природы настойчиво толкал на этот рискованный подвиг, где наградой обычно становилось горячее тело какой-нибудь смуглянки, с которой счастливчику удалось познакомиться в увольнении.

После поверки — вечернее умывание.

И наконец звучало самое долгожданное слово суток:

— Отбой!

Родная коечка! Ну и что, что матрас тонкий и набит ватой. Что одеяло грубое и колючее. Что подушка больше похожа на квадратный мешок, чем на нормальную подушку. Всё это уже не имело никакого значения. Главное — можно наконец вытянуться горизонтально и хоть ненадолго забыть обо всей этой безумной мирской суете.

Отбой после отбоя

— Серёжа, а что это караси у нас так и будут неотпердоленные лежать? Или у них день прошёл образцово-показательно и всех пора награждать внеочередным увольнением? — лениво поинтересовался Крыл со своей койки, наблюдая, как Копач всё ещё аккуратно укладывает робу на табуретке.

Голос у него был спокойный и даже доброжелательный, но все прекрасно знали: если Крыл заговорил — сейчас кому-то станет очень грустно.

— Та не, Коль… Как раз хотел их поднимать. До спокойного отбоя им ещё пукать и пукать, — поспешил оправдаться Копач.

На самом деле Крыл и сам вполне мог устроить разбор полётов за прошедший день. Но, как опытный воин, он прекрасно понимал: это уже не его уровень. Не стоит спускаться с небес до суеты простых смертных. Поэтому, Крыл, обычно действовал как настоящее высшее существо — слегка шевелил пальцем, а дальше буря возникала сама собой.

— Караси, подъём!

Команда Копача ещё толком не успела прозвучать, а палуба уже ответила дружным грохотом шести пар босых ног.

В сущности, процедура была абсолютно стандартной — вечерняя ебля карасей перед сном. Избежать её удавалось крайне редко. Да и то исключительно по причинам, никак не связанным с самими карасями: если полторашники и годки были слишком уставшими либо какой-нибудь большой праздник настолько улучшал всем настроение, что проводить воспитательные мероприятия становилось просто не прилично.

Копач медленно прошёлся вдоль баночек, внимательно разглядывая идеально отбитую робу. Лицо у него при этом было такое сосредоточенное, будто он принимал новую атомную подлодку.

— Это вы называете нормальной укладкой формы? — наконец с плохо скрываемым разочарованием произнёс он. — Тридцать секунд на переукладку. Время пошло!

Предлогом для наказания могло стать абсолютно что угодно. Чаще всего никаких серьёзных залётов вообще не существовало — только мелкие придирки, необходимые для священного ритуала воспитания.

Сегодня Гапону и Бахычу припомнили утреннее отставание на пробежке. После чего все караси дружно отжались по сто раз под счёт Гапона.

Затем настала очередь Музона. Ему вменили плохо вымытую вилку, попавшую Паслаю, а также непрезентабельную кружку со сколотой эмалью, доставшуюся Кучерявому. За это весь коллектив отправился в «растяжку» — стоять в распор между спинками кроватей. Стояли до тех пор, пока ноги не начали предательски дрожать, а обессиленные тела — валиться на кровати.

После этого всех наказали сотней «джампов» за недостаточно качественную «растяжку». Потом последовали пятьдесят подносов ног к туловищу в упоре лёжа — за то, что «джамп» выполнялся вразнобой.

В целом список прихватов ничем не ограничивался. Настоящий полторашник способен аргументированно придраться даже до идеально гладкой белой стены.

Косяки в боевой подготовке, недочёты формы одежды, слабое знание матчасти, недостаточное количество пены при большой приборке и даже просто недовольное выражение лица карася — всё это легко могло стать поводом для очередной вздрючки.

— Копчик, давай завязывай уже… Спать охота, — донёсся сонный голос Крыла.

И вот оно. Настоящее счастье отбоя. Измождённое тело наконец по-настоящему соединяется с койкой и почти мгновенно проваливается в сладкий сон, где нет злых полторашников, строгих годков и бесконечных прихватов. Где все люди почему-то добрые и не пытаются сделать друг другу плохо.

В конечном счёте карась засыпает, засыпает лишь затем, чтобы завтра прожить точно такой же день. Ещё один день, который сделает его чуть-чуть сильнее, жёстче, умнее. И, наверное, всё-таки мужественнее.

Подводная пахота

И снова Тендра. Но теперь уже — в составе боевого отряда. На этот раз никакой скидки на молодость и неопытность не предусматривалось. Боевая подготовка шла по полной программе, а основной упор делался на водолазное дело, которому посвящался практически весь день — от рассвета и до самого заката.

В субботу спуски проводились только до обеда.

Если же море начинало серьёзно штормить и волнение переваливало за три балла, водолазную подготовку заменяли огневой или инженерной.

Воскресенье считалось днём отдыха. Хотя отдых у всех выглядел по-разному.

Старослужащие действительно отсыпались, отъедались и понемногу зализывали накопившиеся болячки, а вот караси занимались обслуживанием снаряжения, чисткой оружия и прочими радостями флотской жизни.

Этот заезд оказался особенно богатым на события и впечатления, которые потом ещё долгие годы всплывали в памяти бойцов.

— Отряд, становись! Равняйсь! Смирно! — командирским голосом произнёс Веня перед выстроившимся личным составом.

Все были одеты в полевую форму — мабуту. Обувь отсутствовала. Передвигаться по вездесущему песку босиком было гораздо удобнее, поэтому кеды и ботинки быстро отправлялись куда-нибудь под кровати или в угол палатки.

Впрочем, для официальных построений мабута ещё считалась формой одежды. В остальное время бойцы чаще всего ограничивались одними трусами. Да и те для удобства разрезались по бокам, превращаясь в символическую тряпку, едва прикрывавшую причинное место.

Очень быстро даже этот элемент одежды начинал мешать работе, и многие — включая офицеров — переставали обращать на него внимание вовсе, спокойно передвигаясь по лагерю нагишом. Через несколько дней подобная картина уже никого не смущала. Организм и сознание стремительно адаптировались к новой реальности, где куда важнее было состояние аппарата или погода на море, чем наличие одежды на товарище.

К концу лета тела моряков полностью покрывались бронзовым загаром. Поджарые, жилистые фигуры с выгоревшими от солнца волосами действительно начинали напоминать античных воинов, случайно забредших на песчаные берега Тендры прямо с древнегреческих фресок.

— Вольно! — продолжил Веня. — На этот заезд программа большая. Помимо плановых упражнений по хождению на ластах и индивидуальных средствах подводного передвижения — днём и ночью — ожидаем прибытие ленинградских специалистов с новыми образцами носителей. Хотят провести ходовые испытания с нашей помощью.

Он сделал короткую паузу и спокойно оглядел строй.

— В середине июля из Севастополя придёт подводная лодка для отработки выхода через торпедный аппарат. В завершение сборов — практическое минирование и подрывы боевых мин: СПМ, УПМ и «Макрели». Плюс закрепление навыков стрельбы под водой из СПП и АПС.

Личный состав и без пояснений прекрасно понимал, что пахать придётся серьёзно. Лето являлось главным периодом водолазной подготовки, и именно ради этого сюда все и приезжали.

На острове спуски тоже проводились, но в межсезонье они носили ограниченный характер: малые глубины, мутная вода и постоянное судоходство рядом не позволяли развернуться в полную тактическую силу подводным носителям.

То ли воспитательная система во втором отряде действительно работала как надо, то ли своё дело делала мощная советская пропаганда, крепко засевшая в молодых комсомольских головах, а может — всё вместе сразу. Но под воду здесь стремились все. Даже если кто-то уже отпахал пару часов до обеда, а после него неожиданно появлялось свободное место на спуск — вперёд шагал практически весь строй.

— Для вас основная задача сейчас — получить первичные навыки, — Веня сделал несколько шагов в сторону карасей. — Двигаемся от простого к сложному. Больше смотрите, больше спрашивайте. Особое внимание — самочувствию под водой. И никакой отсебятины. Выполняем только то, что определил командир спуска. Всё понятно?

— Так точно, товарищ командир!

Как правило, график спусков на следующий день Веня объявлял ещё с вечера. Это серьёзно экономило время, потому что всё необходимое бойцы готовили заранее.

Особенным геморроем считались заправка баллонов кислородом и замена регенеративного вещества в аппаратах. Разумеется, заниматься этим достойным и крайне ответственным делом поручалось исключительно карасям.

Для забивки баллонов в лагере возвели отдельный сарайчик с навесом, где хранились полные и пустые пятидесятилитровые кислородные баллоны. Здесь же размещался небольшой бензиновый компрессор, с помощью которого и производилась забивка. Правда, компрессор периодически по каким-то причинам отказывался работать. И вот тогда карасям становилось по-настоящему грустно. На этот случай в железобетонном военно-морском флоте имелось проверенное резервное решение — ручной компрессор.

Конструкция отличалась простотой, надёжностью и откровенной ненавистью к человеческому организму. Два бойца вставали по разным сторонам установки и по принципу железнодорожной дрезины начинали поочерёдно поднимать и опускать длинную цилиндрическую качалку, приводившую в действие нагнетающий поршень.

Караси проклинали всё на свете, когда приходилось пользоваться этой адской машиной. Чтобы забить маленький двухлитровый баллончик до двухсот атмосфер, нужно было основательно упороться физически. А если таких баллончиков пятнадцать? К концу работы руки начинали дрожать, спина ныла, а мокрые от пота тела покрывались липкой смесью песка и пыли.

Замена регенеративного вещества была не менее увлекательным занятием. Сначала бойцы освобождали использованное вещество из всех регенеративных патронов. Всё это вытряхивалось в огромную бадью, сооружённую из разрезанной металлической бочки, к которой по бокам для удобства переноски приделали длинные палки. Таскали её, естественно, вдвоём.

После этого пустые банки необходимо было заново набить свежим веществом. Казалось бы — чего сложного? Взял совок и засыпал содержимое из специальной канистры. Как бы не так.

И ХПИ, и О-3 предварительно обязательно просеивались через специальное сито, удалявшее пыль и мелкую взвесь. В противном случае дыхательный мешок ИДА очень быстро забивался остатками вещества. Но самое неприятное заключалось даже не в этом. Мелкая химическая дрянь вполне могла попасть водолазу в лёгкие. А подобное знакомство человеческому организму категорически не нравилось.

Поэтому караси часами сидели возле бочек и канистр, методично просеивая белёсую химическую массу, постепенно превращаясь в покрытых едкой пылью призраков.

Возникал вполне логичный вопрос: а что делать с уже отработанным веществом?

Окурок

На обед была уничтожена вкусная наваристая миска похлёбки, следом в топку отправилась тарелка каши с тушёнкой, а сверху всё это залилось кружкой невкусного напитка из сухофруктов, который кок почему-то упорно продолжал называть компотом.

Хлеба, свежих овощей и вообще чего-нибудь не консервированного на Тендре не существовало в принципе. Да и где всё это взять посреди моря, в сотнях километров от ближайшего магазина? Зато сухарей из огромных жестяных банок давали сколько угодно. Причём двух видов — ржаные и пшеничные. Ржаные можно было разломать на мелкие кусочки и постепенно бросать в суп. Тогда они немного напоминали настоящий хлеб — пусть и раскисший до состояния кашицы. Пшеничные же отлично заходили с чаем, особенно если предварительно размочить их прямо в кружке.

После обеда офицеры и годки разошлись по палаткам на адмиральский час. Полторашники лениво развалились в тени стеллажных навесов. А караси продолжали заниматься подготовкой аппаратов к очередным спускам.

Сегодня Бахычу и Бобру достались регенеративные коробки.

Медленно, как два каторжника, они ковыляли по песку с тяжёлой бадьёй, наполненной отработанным веществом, которое необходимо было утащить подальше от лагеря и закопать где-нибудь среди барханов.

Офицерские палатки остались позади. Теперь бурлаки безропотно тащили свою ношу в сторону поста дневального по лагерю, где на лавочке Копач коротал время в дружеской беседе с кем-то из корешей.

Именно в этот момент взгляд Бахыча неожиданно упёрся в окурок, мирно лежавший на песке. Хотя назвать это окурком было бы настоящим преступлением. Перед ним лежала почти целая сигарета, выкуренная максимум на треть. Королевский окурок. Подарок судьбы.

И надо же было такому случиться, что именно сейчас Копач внимательно смотрел в их сторону. К счастью, Бахыч шёл первым. Он едва заметно изменил траекторию движения. Главное теперь — не облажаться. Попытка будет только одна. Нужно ухитриться подцепить сигарету так, чтобы не сломать её. И самое важное — чтобы этого не заметил Копач.

— Бахыч, ты чё, хромаешь? Закосить решил? — донёсся голос вездесущего полторашника.

«Главное сейчас — не спалиться ебалом», — мгновенно пронеслось у Бахыча в голове.

— Никак нет, товарищ старшина. На камень острый наступил.

— Давайте быстрее шуршите. Если вовремя не вернётесь — вам пизда!

— Успеем, Серёж! — максимально ласковым голосом подлизался Бахыч.

Копач удовлетворённый раболепием тут же потерял к ним интерес и продолжил с увлечённым видом заниматься ничегонеделанием.

Бурлаки же мирно заковыляли дальше. Наконец вокруг появилась безлюдная зона. Можно было поставить бадью на землю и хоть немного перевести дух. Бахыч медленно наклонился к ноге, поковырялся между пальцев и осторожно извлёк оттуда драгоценную находку.

— Бля, смотри, какой жирный чинарик достался! — с абсолютно счастливой физиономией прошептал он, демонстрируя добычу Бобру.

— Ой, молодой человек… Та не надо меня уговаривать, я и так уже на всё согласен! — искренне обрадовался Бобёр.

Жизнь карася вообще была не слишком богата на радости. Но почему-то именно эта сигарета, выкуренная тогда на двоих среди песков Тендры, навсегда осталась в памяти светлым и по-настоящему счастливым воспоминанием.

Комары

Никогда больше в жизни Бахыч не страдал от комаров так, как в тот заезд на Тендру.

Казалось, будто Господь окончательно прогневался на человечество и обрушил на остров бесчисленные миллиарды этих маленьких кровопийц.

Днём жгучее солнце и морской ветер ещё хоть как-то разгоняли их орды, превращая сплошную чёрную тучу в разрозненные диверсионные группы. Но ночью власть на острове полностью переходила к комарам.

Эти исчадия преисподней вылетали на охоту с единственной целью — полностью обескровить всё живое, не делая никаких скидок на возраст, звание, комплекцию, вероисповедание и семейное положение.

Комары были везде. Всегда. Во время вечерних построений вокруг отряда буквально за несколько секунд собиралась огромная звенящая орда. Они жрали любой открытый участок кожи. Их приходилось постоянно вытаскивать из ноздрей, а стоило кому-нибудь открыть рот — внутрь немедленно устремлялась целая группа самураев.

Спастись от этой напасти можно было только в двух местах: либо в воде, либо в кровати — полностью укутавшись в одеяло и оставив крошечную щёлочку для воздуха.

— Срать охота… Не могу уже терпеть, надо идти, — обречённо произнёс Голливуд, повернувшись к Бахычу.

Новость эта Бахыча нисколько не удивила. Как и то, зачем товарищ вообще озвучивает подобную информацию вслух. В обычной жизни человек мог спокойно удалиться в сортир и в одиночестве поразмышлять там о смысле существования человечества. Но в условиях тотального комариного апокалипсиса поход в гальюн превращался в полноценную боевую операцию.

По большой нужде здесь ходили исключительно вдвоём. Причём слово «ходили» совершенно не отражало сути происходящего. Боевая пара засранцев должна была максимально быстро добежать до гальюна, молниеносно выполнить задачу и столь же стремительно эвакуироваться обратно туда, где кровососы хотя бы немного теряли своё превосходство.

У Бахыча самого уже ощутимо подпирал предохранительный клапан, поэтому, тяжело вздохнув, он согласился:

— Деваться некуда. Пойдём.

Две фигуры карасей, одетых в полевую форму с застёгнутыми под самое горло пуговицами и кепками, натянутыми почти на глаза, быстрым шагом двинулись к гальюну. Путь пролегал через заросшее луговое поле. По дороге оба зачем-то начали рвать длинную траву и собирать её в пучки. К концу маршрута у каждого в руке уже было по полноценному зелёному букету.

Добравшись до места «бомбометания», Голливуд со скоростью карточного шулера сдёрнул штаны и уселся над дыркой в позе гордого степного орла.

Именно этого момента, судя по всему, и ожидал засевший в засаде партизанский комариный спецназ. Полчища кровососов немедленно ринулись в атаку на нагло выставленную плоть.

Вот именно в этот момент и нужен был настоящий друг. Бахыч, вооружившись свежесобранным букетом, начал с яростью отбивать комариные атаки на голую жопу товарища. Хлёсткие удары травой звучали почти как работа артиллерии. Конечно, не все враги были уничтожены. Некоторые диверсанты всё же успевали прорваться к цели, отчего Голливуд жалобно повизгивал и нервно подскакивал над дыркой.

Но в целом операция проходила успешно. Основная часть стратегически важной поверхности была спасена, и Голливуд смог завершить важнейший физиологический процесс без критических потерь.

Второй травяной букет, как несложно догадаться, предназначался уже для пятой точки самого Бахыча. И Голливуд использовал его с не меньшей самоотверженностью в борьбе с врагами жопы своего товарища.

Хождение по вешкам на ластах

Хождение на ластах — базовое упражнение, которое боевые пловцы любого подразделения обязаны были практиковать постоянно. Во втором отряде оно, может быть, и считалось не таким престижным, как работа на подводных носителях, но отношение к нему всё равно оставалось крайне серьёзным. Все без исключения — и офицеры, и матросы — во время лагерных сборов должны были намаслать определённое количество часов исключительно собственными ногами.

Маршруты обычно строились сложными и запутанными — прежде всего для развития подводной навигации. Группы собирали от двух до четырёх человек.

Больше четырёх водолазов в одной сцепке старались не использовать: под водой это почти гарантированно приводило к неразберихе, путанице концов и коллективному проклятию всего окружающего мира.

— Так, Юра, берёшь трёх карасей. Маршрут следующий: сначала идёте на вешку. Там всплываешь один. Дальше берёшь курс на ВМ, подходите к днищу, осматриваете его и после этого без всплытия возвращаетесь в начальную точку, — спокойно поставил задачу Веня для Козака.

— Всё понял, товарищ командир.

— Водолазы, готовимся к спуску! Командир спуска — старший лейтенант Носаль. Страхующий водолаз — Копач.

Боевая четвёрка, связанная единым концом, медленно отошла от берега. На расстоянии примерно пятнадцати метров от уреза воды водолазы произвели обжим гидрокомбинезонов, проверили самочувствие и один за другим бесшумно ушли под воду.

Теперь о присутствии группы напоминал лишь одиноко ползущий по поверхности буёк. Следом за ним от берега отчалила шлюпка обеспечения. Шесть гребцов. Носаль на румпеле. И развалившийся на баке Копач в АВМ, готовый в любой момент нырнуть за своими товарищами.

Именно так выглядел обычный спуск во втором отряде: сцепка под водой, восемь человек — обеспечивают их сверху. Отработал — быстро переоделся и вперёд, на шлюпку, помогать следующей группе.

Хождение на ластах особой нагрузки для гребцов не представляло. А вот носители уже превращали обеспечение в полноценную пахоту — скорость под водой там была не меньше пяти километров в час.

Козачок уверенно взял курс на видневшийся вдали бакен. Этот маршрут он знал почти наизусть. До вешки ходил уже десятки раз. В сущности, азимут давно сидел у него где-то внутри головы — как встроенный гирокомпас. «Четыре кабельтовых до буя… Оттуда около восьми до ВМ… Потом ещё три-четыре обратно к базе… Молодые наверняка будут маслать как беременные тюлени… Ладно, возьмём среднюю скорость тридцать метров в минуту…»

Козачок автоматически просчитывал маршрут, время и силы группы так же естественно, как обычный человек считает шаги по лестнице.

На глубине около четырёх метров мутная вода начала постепенно светлеть. Одновременно пришёл и настоящий холод нижнего слоя Чёрного моря. Козак ушёл ещё глубже и, достигнув примерно семи метров, уверенно попёр вперёд.

Сцепка позади слегка натянулась. Караси начали отставать. Козачок оторвал руку от навигационной консоли, несколько раз дёрнул конец, а затем сделал кистью энергичный круговой жест. Сигнал был предельно понятен: «Давай маслай быстрее, карасина поганая. Не мне же вас всю дорогу тащить».

Под водой пахота была абсолютно такой же, как и на поверхности. И карасям снова приходилось рвать жилы, чтобы не превратиться в обузу для остальных. А за отставание, как известно, всегда следовала кара.

Собачий холод являлся постоянным спутником водолаза даже посреди июля. На этой глубине вода держалась примерно в районе десяти-двенадцати градусов. Поначалу утеплитель ещё как-то спасал. Но постепенно холод всё равно начинал медленно и упорно вгрызаться в тело. Ноги ещё хоть немного разгоняли кровь постоянной работой. А вот верхняя часть туловища почти не двигалась. Особенно страдали кисти рук — полностью голые и беззащитные перед ледяной водой.

Где-то через час плавания холод начинал давить уже на мочевой пузырь. Организм настойчиво требовал срочно избавиться от лишней жидкости. Но терпели до конца. Обоссать утеплитель считалось плохим тоном. Хотя ничего критичного в этом, конечно, не было, и иногда кто-то не выдерживал и сливал избыток жидкости прямо в комбинезон. После спуска утеплитель в этом случае полоскали в морской воде и сушили на солнце.

Совсем другое дело — гидрокомбинезоны мокрого типа. Там можно было мочиться сколько угодно. И даже получить от этого кратковременное удовольствие, когда приятное тепло на несколько секунд растекалось по телу.

Постепенно сцепка начала работать всё слаженнее. Караси поймали общий ритм движения и наконец выстроились за Козачком правильной «ёлочкой», не мешая друг другу и не сбивая ведущего с курса.

Вот и толстая цепь, уходящая от мёртвого якоря к бую. Козачок снова вышел на точку почти с ювелирной точностью. Группа собралась возле цепи и несколько секунд отдыхала, держась за колыхающуюся конструкцию руками.

Но долго расслабляться никто не собирался. Козачок решил не всплывать и сразу увлёк карасиную стаю дальше — к стоящему на рейде ВМ. До судна пришлось маслать ещё почти час. И снова ведущий не промахнулся.

Тень огромного корпуса медленно нависла над группой, закрывая солнечный свет. Осмотр винто-рулевой группы. Даже у опытных водолазов массивный винт всегда вызывал какое-то неприятное внутреннее чувство. Особенно когда воображение начинало рисовать картины внезапного запуска двигателей.

— Ай да Козачок… Ну молодец, так молодец! — довольно произнёс Веня, наблюдая, как ведущий водолаз буквально выползает к урезу воды и почти упирается маской ему в ноги.

Капюшоны гидрокомбинезонов расстегнуты. Наружу начали по очереди вылезать опухшие, красные, облагороженные соплями физиономии. Лица у всех настолько распухли, что глаза превратились в узкие щёлки.

Козачок весело заржал:

— Ну что, салабоны? В улей с пчёлами попали? С пчёлками под водой аккуратнее надо… А то так искусают — потом ни в одну маску рожа не влезет.

Караси были счастливы. Первый серьёзный заплыв в их жизни закончился нормально. Никого не потеряли. Никого не подвели. Руки замёрзли настолько, что почти перестали слушаться. Пальцы беспомощно скользили по ремням и пряжкам снаряжения. Усталость была чудовищной.

Но солнце, горячий песок и чувство радости от хорошо выполненной работы постепенно возвращали организм к жизни.

Особенно сильно болели зубы и надкостницы верхней челюсти. Казалось, деревянный загубник гидрокомбинезона поставил себе цель за один спуск вдавить передние зубы глубоко внутрь черепа.

У Голливуда внутри маски плескалась густая смесь крови и соплей. Похоже, давление капитально прочистило ему пазухи. Зато теперь они были полностью готовы к следующим погружениям.

Первая неудача

— Значит смотри. Идёте на «Протеях». Ты — первый, — спокойно объяснял Веня стоящему перед ним Музону, уже полностью облачённому в снаряжение. — Выёбываться не нужно. Первый твой спуск ведущим, поэтому всё просто: отходите от берега, берёшь курс на вешку, заглубляетесь и тридцать минут идёте в её направлении. Всё понятно?

— Понятно, товарищ командир.

— Потом всплываешь, берёшь курс на стеллаж и возвращаетесь назад.

— Сделаем, — уверенно кивнул Музон.

— Бахыч идёт за тобой вторым номером, — Веня перевёл взгляд на карася. — Твоя задача — найти нормальное положение, не мешать ведущему и не сбивать его с курса. Идёшь строго за ним и повторяешь всё, что делает он. Сидишь и не отсвечиваешь — вот вся твоя работа.

— Есть, товарищ командир!

Парочка молодых, слегка борзых ихтиандров бодро отплыла от берега в сторону открытого моря. Удалившись метров на пятьдесят-шестьдесят, Музон развернулся влево и начал брать азимут. Бахыч в этот момент выключил двигатель своего «Протея» и спокойно дрейфовал следом, увлекаемый сцепкой, закреплённой за первым носителем.

Наконец Музон улёгся на аппарат, поправил плечевые захваты и начал плавно уходить под воду. Винт носителя заурчал, дробя поверхность моря.

Три метра. Полёт нормальный. Но Музон, видимо, решил взять глубже. Носитель продолжил медленно проваливаться в чернеющую бездну.

И вот тут Бахыча накрыло. В надбровную дугу будто выстрелили раскалённым шилом. Следом в зуб ударила такая боль, словно стоматолог без наркоза добрался до нерва и теперь специально ковырял его отвёрткой. Диагноз карась поставил себе мгновенно. Придаточные пазухи забиты соплями. Давление не выравнивается. Пизда.

Боль была настолько адской, что хотелось заорать прямо в загубник. Всплыть. Бросить всё к чёртовой матери. Мысли лихорадочно заметались. «Что делать?» И тут же ответ: «Буёк привязан ко мне. Если сейчас брошу носитель и всплыву — Музон может упиздовать один хрен знает куда. Потом его ищи свищи в чистом поле».

А Музон тем временем уверенно тянул сцепку всё глубже и глубже. С каждым новым метром боль превращалась уже не просто в страдание, а в полноценную пытку инквизиции.

Решение пришло, само собой. Бахыч щёлкнул выключателем на своём «Протее». Носитель сразу замолчал. Если бы впереди шёл кто-то опытнее, он бы мгновенно заметил падение скорости и изменение натяжения сцепки. Но молодой кормчий продолжал спокойно переть вперёд, даже не подозревая, что теперь тащит за собой мёртвый груз.

Боль рвала голову на куски. Делать было нечего. Бахыч вылез из плечевых захватов, вцепился рукой в сцепку и начал медленно подтягиваться к Музону. Вот уже ласты ведущего мелькают прямо перед маской. Бахыч хватается за одну из них и начинает трясти.

Ноль реакции. Музон упорно продолжал давить вниз. Терпеть больше не было никаких сил. И тогда Бахыч, не отпуская сцепку, резко выпрямился вертикально. «Протей» Музона моментально клюнул носом вниз. Молодой кормчий наконец дёрнулся и выключил двигатель.

Всплыли.

К группе сразу подошла шлюпка с Мизгирёвым.

— Музон, ты чё всплыл? До вешки ещё хуярить и хуярить! — недовольно рявкнул командир спуска.

Попробуй теперь объясни жестами, что произошло. Тем более Музон и сам до конца не понимал, почему его носитель вдруг чуть не ушёл свечкой вниз.

Рядом болтался Бахыч. Зато с абсолютно счастливыми глазами. Потому что боль исчезла так же резко, как и появилась. Он отчаянно пытался жестами объяснить и Музону, и Мизгирёву, что неплохо бы вернуться к берегу. Ну или хотя бы не нырять глубже трёх метров. Но его пантомима не впечатлила вообще никого.

— Давай бери курс и выполняй задачу! — жёстко приказал Мизгирёв.

Музон послушно кивнул. Бахыч обречённо пробурчал что-то в загубник. Правда, внутри ещё теплилась надежда: «А вдруг сопли уже выбило… И сейчас нормально пойдёт?»

Не пошло. Три метра. И снова раскалённая стрела в бровь. А от неё — прямо в зуб. «Не пронесло…» — тоскливо подумал Бахыч.

Достойно завершить спуск у Музона так и не получилось в этот раз. До буя они не дошли даже наполовину.

Бахыч довольно быстро приспособился пакостить ведущему. Каждый раз, когда Музон снова начинал тащить его в глубину и нестерпимую боль, молодой диверсант тут же задирал руки вверх на всплытие.

Картина получалась феерическая. Первый «Протей» пытается заглубиться. Второй — всеми силами лезет на поверхность.

Несчастный Музон раз за разом клевал носом и резко уходил вниз. Попытки выровнять движение заканчивались одинаково позорно.

В конце концов даже железное терпение Мизгирёва дало трещину. Во время очередного внепланового всплытия он не выдержал:

— Всё, хорош! Завязывай этот цирк! Бери курс на стеллаж и в надводном положении пиздуйте обратно! — зло рявкнул он Музону.

Незаслуженное наказание

Второй отряд — единственное из боевых подразделений, где за недочёты в боевой подготовке наказывали так же жёстко, как и за залёты в любых других сферах службы.

— Караси, подъём! — прорезал палатку грозный голос Паслая.

Хотя Музон и был уверен, что эта команда сегодня обязательно прозвучит, тело его всё равно дёрнулось от испуга. Не мешкая ни секунды, вместе с остальными карасями он бесшумно спрыгнул на солому, которой был устлан песчаный пол палатки.

Начался неформальный разбор полётов за прошедший день.

— Ну давай, рассказывай, что у тебя за херня сегодня под водой происходила? Элементарно заглубиться не могли! С такими результатами будем рекомендовать тебя для перевода в «банду». Им там похер, кто как заглубляется. — Паслай вплотную навис над Музоном, буквально придавливая его своим авторитетом.

— Товарищ старшина, да я сам не понимаю, как так вышло… Всё время вниз тянуло. Не могу понять почему, — жалобно оправдывался Музон.

Бахыч хоть и был в меру порядочным ссыкуном и в последнее время старался лишний раз не высовываться, тихо выполняя команды старших товарищей, сейчас молчать не смог. Вина была очевидно его, и чувство справедливости в конце концов пересилило страх перед неизбежным наказанием.

— Товарищ старшина, это я виноват. У меня под водой зуб сильно разболелся. Наверное, пазухи застужены, — вступился он за Музона.

— Какого хуя ты об этом перед спуском не доложил?! — свирепо рявкнул Паслай.

— Так я не знал, что они застужены!

— Братан, а может, ты просто решил закосить от спусков? — тихо, с каким-то садистским спокойствием спросил Кучерявый, медленно приблизившись к Бахычу почти вплотную.

Внутри у Бахыча всё сжалось в маленький дрожащий комок. Кучерявого боялись все караси. Это был злобный и беспощадный зверёк. Если он брался за кого-то, то «потрошил» до конца — пока человек не валился к его ногам совершенно обессиленным. И в такие моменты у жертвы оставалось только одно желание — поскорее сдохнуть, лишь бы прекратились мучения.

Ожидания оправдались мгновенно. Резкий, короткий удар кулака вонзился Бахычу в грудину. Воздух сразу выбило из лёгких, и он, скорчившись, рухнул на колени, хватая ртом пустоту.

Мясник не спеша подошёл к Музону и таким же отработанным движением всадил кулак ему в грудь. Музон согнулся пополам и захрипел, беспомощно хватая воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Кучерявый, завязывай карасей месить из-за такой хуйни, — донёсся голос Крыла из угла палатки, где он наблюдал за происходящим, лёжа на кровати.

Кто-то мог бы назвать этот голос спасительным. Но скорее — нет, чем да. Самолюбие Кучерявого было задето всерьёз. Ему, «подгодку», сделали замечание — да ещё и при карасях. Такое он не забывал.

В ту ночь Кучерявый больше никого не бил. Но именно поэтому она запомнилась надолго всем без исключения. Потому что запретить Кучерявому наказывать карасей уже не мог никто…

Залёт вселенских масштабов

— Общее построение всего личного состава! Три минуты на сборы! — истошный крик прорезал ещё сонный лагерь так, словно над Тендрой уже началась война.

Через несколько секунд команда повторилась уже с другого конца лагеря — громче, жёстче, без малейшего намёка на шутку.

— Чё за херня?. — хрипло пробормотал Крыл, уставившись мутными глазами на наручные часы. — До подъёма ещё полчаса.

Но привычка действовать раньше мысли сработала мгновенно.

— Второй отряд! Общее построение! Форма одежды полевая! Бегом!

Палатки ожили сразу. Кто-то матерился, кто-то, ещё не проснувшись, натягивал штаны задом наперёд, кто-то уже на ходу застёгивал разгрузку. Через считанные минуты перед сарайчиком дневального выстроилась вся бригада. Отряды стояли ровными коробками, офицеры — рядом со своими людьми.

В воздухе повисло напряжение. «На то должна быть серьёзная причина…» У некоторых в голове мелькнула даже безумная надежда: «Может война?. Может наконец настоящее дело?.»

Дежурный по лагерю нервно косился на палатку командира полевого лагеря — капитана первого ранга Овечкина. Наконец полог резко отдёрнулся. Овечкин вышел быстро, почти рывком.

— Бригада, смирно!

Строй словно окаменел.

— Товарищ капитан первого ранга! Личный состав бригады, находящийся на полевых сборах, по вашему приказанию построен! Дежурный по лагерю капитан медицинской службы Тофтул!

Овечкин молча прошёл вперёд и остановился напротив строя. Лицо у него было багровым. Желваки ходили ходуном. Казалось, ещё немного — и его просто разорвёт от ярости. Даже самые бесстрашные поняли: произошло что-то действительно серьёзное.

Пауза затянулась. Слышно было только, как ветер хлопает брезентом палаток.

— Вольно, — наконец процедил Овечкин.

И тут же рявкнул так, что несколько человек невольно вздрогнули:

— Я с вами, блядями ебучими, говномесами погаными, даже здороваться сегодня не буду!

Строй инстинктивно втянул головы в плечи. Все всё поняли сразу. Выебут — всех. Без исключения.

— Сегодня утром во время обхода территории лагеря дневальный обнаружил кучу говна на столе в ленинской комнате. Прямо напротив бюста Владимира Ильича.

По строю прокатился тяжёлый гул. У некоторых аж дыхание перехватило. Это был уже не просто залёт. Это была почти диверсия. В былые времена за такое могли не только всю бригаду раком поставить — тут и трибуналом пахло.

Овечкин медленно прошёлся вдоль строя.

— Сейчас я, как родной отец, обращаюсь к этому засранцу… Сынок, выйди по-хорошему. Обещаю — выебу, но нежно. По-семейному. Ну ошибся человек… Спросонья вышел покакать… Палаткой ошибся… С кем не бывает?

Несколько человек едва заметно дёрнулись от нервного смеха, но никто даже не улыбнулся. Строй стоял намертво.

— Выходи, голубчик… Не стесняйся…

Тишина. Только где-то за палатками орали чайки.

Овечкин остановился. Прищурился. Понял — по-хорошему не получится. Тогда он сменил тактику.

— Поднять руку тем, кто ночью выходил справлять нужду.

Строй даже не шелохнулся. Мысли у всех были примерно одинаковые: «Ага, сейчас… Скажу, что выходил поссать, и сразу стану главным подозреваемым. Хрен тебе».

— Послушайте меня внимательно, рэксы тряпочные… — голос Овечкина стал тише, но от этого только страшнее. — Никогда не поверю, что среди вас не нашлось ни одного человека, который ночью не видел этого серуна. Вы же, сука, даже спать должны вполглаза. Вас этому годами учили. Или хотите сказать, никто не заметил, как сослуживец выходил из палатки?

Молчание. Ни движения. Ни взгляда в сторону. Каждый понимал: сейчас идёт не просто поиск виноватого. Сейчас проверяют всех. На прочность. На способность держать строй.

Овечкин ещё несколько секунд сверлил людей взглядом, потом резко развернулся. Теперь он уже действительно напоминал перегретый паровой котёл.

— Объявляю боевую тревогу! Личному составу получить оружие, боеприпасы, средства минирования и снаряжение по штатному расписанию! Подготовиться к марш-броску! Построение через десять минут! Выполнять!

Лагерь взорвался движением. Кто-то уже бежал к оружейке, кто-то затягивал ремни на ходу, кто-то матерился сквозь зубы, понимая, что сегодня будет ад.

Ровно через десять минут бригада вновь стояла перед Овечкиным. Запыхавшиеся. Мокрые. С перекошенными от спешки рюкзаками десантника.

— Командиры групп — ко мне.

Офицеры окружили карту. Овечкин ткнул карандашом в едва заметную точку посередине Тендровской косы. Все сразу всё поняли. «Тридцать километров в один конец…»

— Жду ваши группы в полном составе… — Овечкин посмотрел на часы. — В двенадцать тридцать. Вопросы?

Вопросов не было. Хотя они были у всех.

— Товарищ командир… сухпай где получить? — осторожно подал голос старший лейтенант Буднев.

Овечкин медленно повернул к нему голову.

— По дороге в кафешку зайдёте. Там и пожрёте.

Несколько офицеров мрачно опустили глаза.

— И запомните… — продолжил Овечкин. — За выполнение задачи отвечаете головой. Если хоть одна группа не успеет — лично прослежу, чтобы она до конца сборов бегала туда каждый день. Для проведения политинформации.

— Выполнять!

Командиры групп уже начали расходиться, когда Овечкин окликнул:

— Веня, задержись.

Дёмин подошёл ближе.

— К десяти ноль-ноль готовь «Стриж». Пойдём с тобой в контрольную точку. Время прибытия засекать у этих засранцев.

Овечкин закурил и зло прищурился:

— Сейчас каждая группа уже считает темп движения. Потому что все прекрасно понимают: если ко времени не уложатся — я их потом до конца сборов туда гонять буду ежедневно.

Он немного помолчал и добавил уже спокойнее:

— И правильно понимают.

Дёмин покосился на уходящие группы. Люди быстро растворялись среди песков и редкого кустарника Тендровской косы.

— Побегают сегодня от души.

— Ничего, — хмыкнул Овечкин. — Боевые пловцы должны уметь быстро передвигаться не только в воде. Иногда полезно напомнить организму, что и на суше у нас работы хватает.

Группы одна за другой потянулись из лагеря. Похожие издалека на стаи чаек. Сосредоточенные. Молчаливые. Каждый командир уже прикидывал темп движения. Чтобы уложиться по времени, часть маршрута придётся проходить бегом. Желание у всех было только одно — не потерять на дистанции ни одного человека.

Все знали: Овечкин действительно будет ждать их в контрольной точке. С часами в руках и хорошей памятью на фамилии опоздавших. Именно поэтому сейчас никто даже не думал филонить или искать обходные варианты. Любая попытка схитрить закончилась бы ещё большими мучениями для всей группы — куда более страшными, чем стёртые до мяса ноги.

Шестьдесят километров за день почти в полном снаряжении — серьёзное испытание даже для отлично подготовленных профессионалов. А когда половину дистанции нужно буквально выгрызать бегом — это уже проверка не ног. Характера.

Ближе к вечеру Тендровская коса словно ожила от тяжёлого дыхания возвращающихся людей. Группы тянулись обратно медленно, но упрямо. Как будто сама воля тащила их к дому.

Первая группа вошла в лагерь ещё до заката. Последние вернулись уже в полной темноте. Некоторые шли молча, опустив головы. Некоторые уже почти волокли оружие. У многих ноги были стёрты в кровавые волдыри. Ремни рюкзаков содрали кожу на плечах и пояснице. Каждый шаг отдавался тупой болью во всём теле. Ноги превратились в неподъёмные чугунные кувалды.

Но никто не сошёл. Никто не лёг на маршруте неподъёмным мешком. Никто не начал ныть горькими причитаниями. Потому что это были настоящие мужчины, или уже хорошие полуфабрикаты для их производства.

Здесь существовал простой закон: либо все доходят, либо в лагерь вообще никто не возвращается.

Было ли наказание Овечкина справедливым? Наверное, нет. Но на флоте справедливость вообще редко измеряется судьбой одного человека. Здесь отвечают коллективом. Экипажем. Подразделением. Отрядом.

Ошибка одного — беда всех. Именно поэтому никто так и не выдал неизвестного засранца, рискнувшего бросить вызов самой системе. А может и никто не знал кто это был! Сначала на этого негодяя злились. Очень. Но потом злость постепенно растворилась в другом чувстве. В привычной гордости за самих себя. За то, что снова выдержали. Снова дошли. Снова доказали — в нужный момент способны вынести чуть больше, нежели думали.

А Овечкин поздно ночью собрал в своей палатке старших офицеров. Там происшествие ещё долго обсуждали с настоящей пролетарской ненавистью и флотским красноречием.

В конце концов было принято единственно разумное решение: политическую подоплёку из дела убрать, а дежурного по лагерю — капитана медицинской службы Тофтула хорошенько выебать за то, что допустил проникновение бесхозной коровы с Лабаза в ленинскую комнату, где несознательное животное и совершило акт идеологической диверсии.

Закончилось совещание уничтожением внушительной канистры медицинского шила и хриплым пением под гитару старых песен о море, жизни, службе и любви.

Исповедь грешника

Через неполных два года Бахыч провожал Музона на Центральном причале.

Счастливый «профсоюз» всё ещё до конца не мог поверить, что служба наконец закончилась и впереди его действительно ждёт свобода. Не приказ о демобилизации, не очередное обещание, не далёкая дата в календаре — а настоящая, живая свобода, до которой оставались считаные минуты.

На пирсе пахло морем, мазутом и нагретым металлом. Большой катер уже урчал двигателями у причала, нетерпеливо подрагивая бортом, будто торопил пассажиров навсегда покинуть этот берег. Матросы суетились с вещами, кто-то смеялся, кто-то курил одну сигарету за другой, пряча волнение за привычным флотским цинизмом.

Музон стоял с дорожной сумкой через плечо и улыбался той странной улыбкой человека, который слишком долго ждал одного единственного момента. Радость и тяжёлая тоска одновременно переполняли его.

Позади оставалось всё: бессонные ночи, марш-броски, бесконечные подъёмы, страх, драки, злость, дружба, ненависть, палатки, море, Кучерявый, Паслай, вся эта дикая жизнь, которая когда-то казалась адом, а теперь почему-то намертво вросла под кожу.

Бахыч молчал, глядя на товарища, и неожиданно почувствовал, как предательски защипало глаза. Пора было прощаться. Они крепко обнялись — уже не как караси, не как замученные духи, а как люди, прошедшие вместе слишком многое, чтобы объяснять это словами.

Катер дал протяжный гудок.

Музон ещё раз обхватил Бахыча за плечо и тихо, почти шёпотом, сказал ему на ухо:

— Переборщил я тогда с Лениным… Надо было Кучерявому насрать, а не ему…

Несколько секунд Бахыч смотрел на него молча. А потом согнулся пополам от хохота — такого искреннего и освобождающего, какого у него не было уже очень долго.

На грани фола

Совершенно очевидно, что «Сирена», несмотря на свои сорок миль запаса хода, в большинстве случаев самостоятельно добраться до района базирования противника не может. Поэтому основным средством доставки выступали подводные лодки, оснащённые стандартными торпедными аппаратами.

Схема была простой и одновременно крайне опасной. Подводная лодка скрытно выходила в заданный район, подходила к берегу противника на максимально безопасное расстояние и выпускала «Сирену» с экипажем боевых пловцов. Дальше экипаж уже самостоятельно выполнял задачу под водой.

Особенно эффективно такая система работала при проникновении в хорошо защищённые бухты и порты, оборудованные боновыми заграждениями и противодиверсионной системой охраны.

«Сирена-УМ» представляла собой весьма серьёзную машину. При длине свыше восьми метров, она имела дальность хода до сорока двух миль, могла двигаться на глубине до сорока метров и развивать скорость до семи узлов. Управление обеспечивали автоматические системы удержания курса, глубины и режима остановки.

На этот заезд на Тендру командование флота поставило бригаде задачу отработать практический выпуск «Сирены» из торпедного аппарата штатной дизельной подводной лодки.

Предполагалось всё сделать по учебнику: загрузить носитель в аппарат, заглубиться, произвести выпуск, после чего экипаж «Сирены» должен был пройти несколько часов под водой и вернуться в точку эвакуации.

Обычная задача. Та самая, которую в случае войны пришлось бы выполнять уже по-настоящему.

Но в этот раз всё пошло не по плану.

Подводная лодка проекта 877 «Палтус» подошла к району лагеря бригады и встала на рейде в нескольких кабельтовых от берега. Моряки-подводники, выбравшись наружу после тесных отсеков, лениво грелись на солнце, подставляя ему свои бледные бесформенные тела.

В командирской палатке шло совещание.

— Товарищ капитан второго ранга, доложите готовность, — спокойно произнёс Овечкин.

Командир лодки поднялся.

— «Сирена» и контейнер загружены. Носитель установлен в положение подачи в торпедный аппарат. Замечаний по кораблю нет. Экипаж к погружению и выпуску готов.

— Задача понятна?

— Так точно. Принимаем боевых пловцов, погружаемся на двенадцать метров, производим выпуск носителя, после чего всплываем.

Овечкин кивнул.

— Вениамин?

Дёмин поднялся.

— К спуску подготовлены капитан второго ранга Дёмин и старший лейтенант Носаль…

— Сам пойдёшь? — перебил его Овечкин.

— Так точно. Стариной тряхну.

— На твоей старине ещё пахать можно, — буркнул Овечкин.

Дёмин едва заметно усмехнулся.

— Сопровождение носителя — старший лейтенант Гарбузов. Шлюпка и страхующий водолаз готовы.

— Что с ВМ?

Командир судна обеспечения ответил сразу:

— Барокамера готова. Судно в состоянии «товсь».

Овечкин медленно обвёл всех взглядом. Он слишком давно ходил под воду, чтобы верить в слова «штатная ситуация». Любая мелочь могла превратить обычное погружение в катастрофу.

— Ещё раз напоминаю, — жёстко произнёс он, — отвечаете головой. И за технику, и за людей.

В палатке стало тихо.

— Вениамин, аппараты возьми лучшие. Регенерацию новую. Баллоны забить по максимуму. И связь не забудь.

— Есть.

— Начало спуска в десять ноль-ноль. Всем готовиться.

Носовой отсек старой дизельной лодки был тесен до невозможности.

Подводники давно привыкли жить внутри металла, труб и механизмов. Здесь не существовало лишнего пространства. Люди буквально втискивались между оборудованием, спали на рабочих местах и неделями жили среди постоянного шума, запаха масла и металла.

В первом отсеке собралась большая компания.

Старший мичман боевого поста уверенно командовал двумя матросами. Овечкин молча наблюдал за происходящим из узкого прохода. Дёмин и Носаль уже стояли в снаряжении с расстёгнутыми кошельками. Рядом находился обеспечивающий водолаз Крыл.

Мичман задраил переборку.

— Первый отсек к погружению готов!

Из громкоговорителя донеслось:

— Приготовиться к погружению.

Лодка медленно начала уходить под воду. Послышалось шипение воздуха, шум заполняемых цистерн. Корпус слегка вздрогнул.

Через несколько минут наступила тишина.

— Глубина двенадцать метров. Приступить к выпуску носителя.

Началась сложная и кропотливая работа шлюзования. Давление в отсеке подняли до двух с половиной атмосфер. Открыли внешнюю крышку торпедного аппарата. В резиновую ванну перед ним начала поступать забортная вода.

Работали спокойно и слаженно. Водолазы выполнили трёхкратную промывку аппаратов, затем начали обжатие. Лишний воздух из снаряжения тщательно удаляли перед загрузкой.

После этого Дёмин и Носаль заняли места внутри «Сирены». Теперь они уже не могли даже нормально пошевелиться. Тесные металлические отсеки сковали тела, словно саркофаги.

Овечкин внимательно посмотрел на обоих.

— Закрыть крышки.

Прозрачные дверки захлопнулись. Теперь «Сирена» напоминала обычную торпеду. Только внутри находились живые люди.

— Загрузить носитель в аппарат.

Работа ускорилась. Все понимали: время сейчас играет против водолазов.

Человеко-торпеда медленно ушла внутрь аппарата. Матросы установили вторую герметичную ванну и начали подготовку к выпуску.

Поначалу всё шло идеально. Вода заполнила торпедный аппарат. Штанговый толкатель начал медленно выдавливать «Сирену» наружу. И вдруг движение остановилось.

— Товарищ капитан первого ранга… не идёт.

Овечкин даже не сразу понял смысл услышанного.

— В смысле не идёт?

— Застряла.

— Давите сильнее.

Матросы навалились на механизм. Безрезультатно. Толкатель скрипел. Металл гнулся. Но «Сирена» стояла мёртво.

Овечкин посмотрел на часы. Двадцать минут с момента включения водолазов. По спине медленно пополз холодок.

— Давайте ещё раз.

Снова бесполезно. Теперь возле механизма уже толпились почти все свободные люди первого отсека.

Ничего. Торпеда словно приросла к аппарату.

— Товарищи моряки, — тихо произнёс Овечкин, — не заставляйте меня нервничать.

Но в голосе уже слышалось опасное напряжение. Прошло ещё двадцать минут. Теперь Овечкин орал так, что перекрывал шум механизмов. Досталось всем — мичману, подводникам, командиру лодки, всему экипажу. Но легче от этого не становилось. «Сирена» оставалась на месте. Попытки втянуть её обратно тоже провалились.

Тогда Овечкин понял: начинается та самая внештатная ситуация.

Лодка всплыла. Без толку. Полтора метра носителя уже торчали наружу, но дальше он не двигался ни на сантиметр.

К спасению подключились водолазы. Они раскачивали корпус, тянули руками, пытались сдвинуть его хоть немного.

Время шло. Слишком быстро. Полтора часа. Связи с экипажем не было. Как они там? Что с аппаратами? Что с кислородом?

Овечкин чувствовал, как мысли начинают разрывать голову. Перед глазами то и дело вставали лица. Веня. Носаль. Один — старый товарищ. Второй — почти сын. Оба сейчас сидели внутри железной трубы, намертво заклиненной между морем и сталью.

— Водолазный морской! — рявкнул Овечкин в рацию. — Подходи кормой и готовь буксир!

За нос «Сирены» закрепили толстый трос. Судно дало ход. Верёвка натянулась. Все замерли. Но вместо торпеды медленно двинулась сама подводная лодка, волоча по дну якоря.

У Овечкина свело челюсти. Два часа десять минут. Он уже почти физически ощущал, как у людей внутри заканчивается время.

— Назад пару метров… и рывком вперёд! Только аккуратно!

Судно выполнило манёвр. Трос натянулся. Рывок. И вдруг — движение.

— Пошла! — заорал кто-то.

«Сирена» действительно сдвинулась. Но всего на метр. И снова намертво встала. У Овечкина внутри всё оборвалось.

— Страхующего под воду! Немедленно!

Водолаз исчез под поверхностью. Потянулись мучительные минуты ожидания. Когда он наконец всплыл, Овечкин буквально впился в него взглядом.

— Первый отсек снаружи! Но крышку заклинило!

— Ломай к чёртовой матери! Хоть зубами грызи — достань мне человека!

Водолаз снова ушёл вниз. Овечкин стоял неподвижно. Только пальцы судорожно мяли сигарету. Минута. Три. Пять. Наконец над водой появились две головы.

Дёмина вытащили на шлюпку. Когда ему расстегнули капюшон, стало видно — он страшно замёрз. Лицо белое. Губы дрожат. Руки почти не двигаются.

Но Веня всё равно попытался усмехнуться.

— Всё нормально, товарищ командир… поссать только хочется… и курить…

Несколько человек нервно засмеялись. От облегчения. Овечкин впервые за всё это время смог нормально вдохнуть.

Но радоваться было рано. Под водой оставался Носаль. К счастью, теперь появился доступ к сигнальному концу. На вопрос о самочувствии из заклинившего отсека пришёл уверенный одиночный рывок. Жив.

Овечкин закрыл глаза всего на секунду. Потом снова продолжил искать выход.

Ещё больше двух часов ушло на борьбу с упрямой «Сиреной». Её продували, тянули, дёргали тросами, раскачивали руками водолазов. Безрезультатно.

Наконец кто-то предложил изменить дифферент лодки. Корму заглубили. И только тогда торпеда словно нехотя сдалась. «Сирена» медленно вышла наружу и всплыла.

Когда Носаля вытащили на шлюпку, несколько секунд вокруг стояла полная тишина. Все просто смотрели на него. Живой.

Руки и ноги у офицера не двигались. Лицо было бледно-синим от усталости и холода. Но через секунду на нём появилась совершенно счастливая улыбка человека, который только что прошёл по самому краю смерти. И не пожалел ни об одном шаге своей дороги.

Кто-то тяжело сел прямо на палубу. Кто-то грязно выругался от облегчения.

Овечкин отвернулся и молча закурил. Только сейчас он почувствовал, как сильно дрожат у него руки.

Конец первой Тендры

Первые сентябрьские дни продолжали радовать почти летней погодой, но природа всё чаще, словно невзначай, посылала осторожные намёки о приближении осени. Море всё чаще хмурилось серыми волнами. Ветер настойчивее подталкивал временных гостей к их постоянному дому. Солнце уже не так щедро раздавало своё тепло. И только тучи всё чаще искренне плакали, будто заранее грустили из-за скорого отъезда так полюбившихся им неугомонных муравьёв тендровского лагеря.

В этот заезд бригада отработала на хорошо и отлично. Программа боевой подготовки была выполнена полностью.

Водолазная подготовка завершилась без серьёзных потерь. Если не считать пары порванных барабанных перепонок и одного растянутого лёгкого с подозрением на баротравму. Но главное — обошлось без потерь.

Второй отряд здорово помог конструкторам новых подводных средств движения и провёл ходовые испытания целой серии свежих образцов. Здесь были и юркие «Курточки», выкрашенные в ярко-оранжевый цвет, разработанные специально для подразделений осназа. И доработанный двухсекционный «Протон-У» с более мощным двигателем и серьёзно увеличенным запасом хода, чего удалось добиться за счёт большего количества аккумуляторных батарей.

Но особенно всем запомнился трёхмоторный «Дракон». Огромный многосекционный аппарат, способный одновременно буксировать несколько человек. Ради забавы второй отряд развлекался тем, что цеплялся к «Дракону» практически в полном составе и в надводном положении рассекал лазурные воды у берегов Тендры. Часами наслаждаясь прохладными брызгами, омывающими загорелые тела, и чудовищной силой механического кита, который без малейших усилий тащил их вперёд.

Бобёр и в этот раз отличился, несказанно удивив своими водолазными способностями не только старослужащих, но и офицеров. Во время испытаний выявился серьёзный недостаток конструкции «Протона-У». Аппарат категорически отказывался стабильно держать курс и при движении под водой постоянно заваливался набок.

Обкатать норовистого скакунка попробовали все, но результат оставался неизменно отрицательным.

Наконец очередь дошла и до карасей, которые с гордостью примерили на себя роль водолазов-испытателей. Бахыч и Голливуд показали среднюю температуру по палате. Побарахтавшись в воде по траектории броуновского движения, минут через десять-пятнадцать они выбрались на берег, уныло волоча за собой непокорного конька-горбунка.

Настал черёд Бобра. Тот деловито вошёл в воду, взял курс на ближайший бакен и медленно ушёл под воду. Сначала сигнальный буй, прикреплённый к нему, выписал несколько нелепых зигзагов, но уже через несколько секунд вдруг уверенно выровнялся и целеустремлённо, со скоростью семи узлов, рванул к заветной цели.

Стоявшие на берегу не поверили своим глазам, а скучающие матросы на шлюпке обеспечения едва не повалились за борт, когда в спешке начали разбирать вёсла, чтобы догнать быстро удаляющийся к горизонту буй.

Бобёр уверенно прошёл пару кабельтовых в сторону моря и так же идеально вернулся к навесу второго отряда.

Картина была непередаваемая. Конструкторы аппарата возбуждённо переговаривались между собой, а офицеры с матросами лишь грустно опустили головы, понимая, что какой-то салабон, да ещё и при посторонних людях, только что утёр нос всем присутствующим.

К счастью, истина раскрылась довольно быстро. Дело было не в носителе — он действительно требовал серьёзной доработки. Дело оказалось в самом Бобре.

Эта одесская морда, с характерной для истинных граждан Жемчужины у моря изворотливостью, даже под водой умудрилась найти выход из безвыходной ситуации. Погрузившись и включив двигатель, Бобёр практически сразу каким-то своим рыбьим чутьём понял, где именно скрывалась проблема. Решение пришло мгновенно: он специально нарушил балансировку аппарата, сместив тело в одну сторону, а горизонтальную устойчивость поддерживал свободной рукой, выставленной вперёд.

Когда инженеры услышали это объяснение, они грустно опустили глаза, а остальные водолазы облегчённо выдохнули.

Бобёр хоть и продемонстрировал смекалку, но лишний раз доказал: носитель ещё сырой и до серийного запуска ему далеко.

Драть Бобра за этот залёт никто не стал, но неприятный осадочек, как говорится, у годков во рту всё же остался..

Молодые караси постепенно начали обрастать первой чешуёй. Рапаны стали ещё более серьёзными и мудрыми. Офицеры успели немного отдохнуть от мирских забот и теперь с нетерпением ждали встречи со своими семьями.

Чайки стали кричать противнее, будто специально напоминая сезонным постояльцам, что пора собирать манатки и убираться восвояси.

И вот однажды полевой лагерь вновь опустел. Мгновенно, почти без перехода. Ещё вчера здесь кричали, смеялись, ругались, бегали и возились люди, а сегодня остались только ветер, да следы на песке от неутомимых детей природы.

Тендра вновь превратилась в брошенного ребёнка, который молча смотрит вдаль, ожидая возвращения своих родных.

Возвращение в родную гавань

После тишины Тендры, после бесконечного ветра, песка в ботинках, солёной воды и комаров, жизнь острова обрушилась на людей сразу и со всех сторон. Едва катера подошли к центральному причалу, как усталость словно на время забыла про своё существование.

Кто-то уже орал через весь пирс знакомым матросам:

— Эй, живые ещё?!

— А вы нас уже похоронили, гады?!

— Тарахтёл! Картошку хоть не всю без нас сожрали?!

С соседних катеров летели ответные выкрики, свист, смех и привычная флотская ругань, которая здесь давно считалась отдельным видом искусства. Усталые лица постепенно оживали. Кто-то дурачился, кто-то толкал товарища плечом, кто-то уже строил планы на ближайшее увольнение.

Даже воздух здесь казался другим. Он пах не степной сухостью и водорослями, а домом. Металлом причалов, мазутом, корабельной краской и камбузом, где, возможно, прямо сейчас варилось что-то гораздо вкуснее однообразной хавки в полевом лагере.

Бригада вернулась

Почти сразу караси узнали, что их стройные ряды пополнились новыми тряпочными рексами, прибывшими в бригаду из киевской учебки радистов и радиометристов. Подавляющее большинство из них продолжили службу в третьем и четвёртом боевых отрядах с расположением на третьем этаже казармы, или, как ранее было замечено, — в «курятнике».

Со временем караси «аборигены» установили с вновь прибывшими хорошие дружеские контакты, как с соратниками по борьбе за выживание. Иногда пытались прикрыть друг друга или подставить плечо братской помощи. С этой категорией им делить было нечего, потому что они были совершенно равными в своих правах.

Среди этих боевых пловцов узкого-специализированного профиля было много хороших пацанов: Сява, Грек, Чёрненький, Перив, Струтик, Ляшок, Залищён.

Особенно выделялся Фёдор Слав или просто Федик. Гагауз по национальности. Крепкий, коренастый мужичок. С неторопливой и рассудительной манерой разговора. Снискавший среди товарищей уважение из-за знания турецкого языка, который в последствии, кстати, успешно использовал во время боевого дежурства группы в Сирии.

Третий отряд — чистокровные радисты для групп специального назначения. Данной категории прививались стандартные навыки бойца ГСН, но с узкой специализацией — радиста.

Радист в группе — особая каста, его берегли пуще остальных. В боевом порядке он всегда двигался за командиром группы и редко принимал участие в засадах или налётах. Их практически никогда не нагружали дополнительным снаряжением и боеприпасами, так как они по умолчанию всегда тащили на себе довольно увесистую радиостанцию. Потерять радиста во время выполнения боевой задачи считалось её провалом. Как говорили на флоте:

— Нет связи — нет победы.

Четвёртый отряд — радиометристы. Ничем не отличались от остальных категорий в плане подготовки, но умели работать с портативной аппаратурой по пеленгации надводных и воздушных целей. Включались в боевую группу в случае такой необходимости или выполняли отдельные задачи по фиксации передвижения сил и средств противника в непосредственной близости от него с последующей передачей данных в Центр.

По какой-то причине, известной лишь руководству бригады, было принято решение ввести в штат каждой боевой группы второго отряда по одному радисту.

Начало положил Залищён. Личностью он был колоритной. Из тех людей, которых невозможно не заметить уже через пять минут после знакомства. Харизматичный, шумный, вечно живущий в каком-то собственном мире, где существовали свои законы, правила и понятия о справедливости.

Уже тогда у Вована сформировался особый взгляд на происходящее вокруг. Он обладал редким даром — всегда иметь собственное мнение. И ещё более редким — понимать, когда его лучше оставить при себе.

По натуре — бунтарь. Но не из тех, кто с пеной у рта лезет грудью на амбразуру. Скорее из категории людей, которые внутренне давно всё поняли, мысленно всех послали по известному адресу, улыбнулись и пошли выполнять приказ.

Даже когда жизнь в очередной раз пыталась согнуть его через колено, Залищён каким-то чудом умудрялся не терять главного — способности смеяться. А смеялся он много. Причём чаще всего над происходящим вокруг. Иногда — над собой. И почти всегда — вовремя.

А ещё, что для радиста было особенно важно, в периоды «выходов на волю» связь в группе никогда не подводила.

С его приходом карасям стало чуточку легче, потому что вся черновая работа теперь размазывалась равномерным слоем уже на четверых доходяг. Что, разумеется, не могло не радовать старослужащих. Даже если радость свою они старательно скрывали за суровыми физиономиями важных воинов спецназа.

Караул

Ничем не примечательный очередной будний день части. С утра занятия, потом обед, потом у годков и подгодков адмиральский час. А вот после него…

Заступление отряда в суточный наряд по части.

Крыл, как обычно, определил себя начальником караула, разводящим поставил Копчика. Часовыми назначил Бахыча с Голливудом и ещё четверых старослужащих. Всего набралось положенных восемь человек.

Остальные бойцы закрывали оставшиеся направления: трое на дежурство по этажу и двое в патрульные.

В восемнадцать ноль-ноль состоялся развод дежурной смены части.

Мероприятие всегда проходило торжественно и официально. Все, кому предстояло ближайшие сутки охранять покой своих товарищей и бдеть за сохранностью складов с оружием и боеприпасами, выстроились на Первой линии перед казематом дежурного по части.

Сегодня честь нести службу выпала старшему лейтенанту Королёву и старшему мичману Лебедеву. Оба из третьего боевого отряда.

Королёв — командир группы, крепкий, спортивного телосложения, с тяжёлым взглядом старого морского волка. Среди моряков пользовался уважением не потому, что орал громче остальных, а потому, что сам прошёл все самые тяжёлые испытания.

Однажды командование поставило его группе задачу совершить трёхсоткилометровый переход за шесть суток. Пятьдесят километров ежедневно. С полным вооружением, боекомплектом и запасом еды.

Справились. Без единой потери. После такого человеку уже не требовалось ничего доказывать.

Лебедев же был воплощением идеала мичмана бригады морского спецназа. Водолаз от Бога и душевный человек от него же. Спокойный, как удав после обеда. Никто никогда не видел его нервничающим. Он прекрасно понимал внутреннюю кухню службы и относился к карасям снисходительно.

Перед заступлением дежурный по части начал проверку. Королёв медленно шёл вдоль застывшего строя и внимательно всматривался в лицо каждого матроса.

Что именно он там пытался рассмотреть, известно было только ему и Богу.

Очередь дошла до Голливуда. Карась незаметно напрягся. Всякое могло случиться. Проверка оружия, сумки с противогазом, формы одежды или просто какой-нибудь каверзный вопрос.

Жёсткий взгляд остановился.

— Матрос?

— Галимов, товарищ командир!

— Кому подчиняется часовой?

Желвак на лице Крыла едва заметно дёрнулся.

Голливуд напряг все свои извилины:

— Начальнику караула и разводящему!

Королёв слегка наклонил голову.

— А дежурному по части не подчиняется?

На лице Голливуда проступила тяжёлая мыслительная деятельность.

— Если не подчиняется, то какого рожна ты мне сейчас отвечаешь?

Почти год службы не прошёл зря. Голливуд уже знал: если тебя припёрли к стенке — не паникуй. Опускай забрало и иди в контратаку.

— Потому что я сейчас не часовой, а караульный, товарищ командир!

Брови Копчика выпрямились. Попал карась в точку.

Королёв ещё несколько секунд сверлил его взглядом, затем перевёл глаза на Бахыча. Тот моментально почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Согласен с матросом Галимовым?

— Так точно, товарищ командир!

— Хорошо. На остров совершена атака противника. Снаряд разнёс караульное помещение. Крылов и Копчик геройски погибли. Ты уже сутки стоишь на посту. Так и сдохнешь там без смены?

Ягодицы Бахыча сжались так, что ими можно было перекусить арматуру. Мозг начал судорожно рыться в памяти вспоминая разрозненные фрагменты сразу нескольких уставов.

— Меня могут сменить дежурный по части или его помощник в присутствии командира подразделения!

Королёв посмотрел ещё несколько секунд.

— Крылов, отмечаю хорошее знание обязанностей караульными.

— Служим Советскому Союзу! — рявкнул Крыл.

Смены распределены. Посты выставлены. Голливуд сбегал на камбуз и притащил в бачках ужин. Бахыч тем временем нарисовал очередной «Боевой листок», где в привычной для карасей манере изобразил какую-то героическую картинку с отважным матросом с огромными усами и руками размером с корабельные кнехты. Старослужащие, мельком усмехнувшись, тут же отправились в комнату отдыхающих компенсировать чудовищную несправедливость жизни — недополученный сон во время адмиральского часа.

Крыл, как настоящий хозяин положения, удалился в отдельную комнату начальника караула. Развалился на деревянной лежанке, подложил под голову руку и спокойно раскрыл какую-то книгу. Казалось, его вообще не волновало происходящее вокруг.

А караси остались в комнате бодрствующей смены.

Караульное помещение жило по своим особым законам. Снаружи оно выглядело как обычный каземат ничем не отличающийся от остальных. Ничего примечательного. Но внутри существовал отдельный маленький мир со своим распорядком, запахами и правилами.

Пирамида с оружием находилась в комнате начальника караула. В комнате отдыхающей смены расположились несколько деревянных коек. В комнате бодрствующей смены — стол, накрытый выцветшей клеёнкой. Телефон. Уставы, потрёпанные настолько, что казалось — их ещё матросы времён Ушакова листали. На стене висели инструкции часовому, разводящему и начальнику караула.

В воздухе висел смешанный запах сапожной ваксы, оружейного масла, старой шинели, сырости и чего-то ещё неуловимого — запаха бесконечных караулов, недосыпов и человеческой усталости.

На стене тикали часы. Очень громко тикали. Особенно ночью.

Старослужащие несли службу честно и по-товарищески. Отстоит человек свои два часа на посту — возвращается и почти сразу падает спать.

Потому что вместо него существовала бодрствующая смена. А бодрствующая смена означала одно: карась.

Для карася караул был мероприятием без сна. Пока старики отдыхали, кто-нибудь из молодых сидел за столом и изображал боевую готовность караула к защите Родины.

Иногда нужно было учить уставы. Иногда наводить порядок. Иногда просто сидеть и бороться со сном. Самым страшным врагом здесь был не диверсант. Самым страшным врагом была ночь.

Ближе к полуночи глаза начинали жить своей собственной жизнью. Голова тяжелела. Буквы в уставе сначала становились нечёткими, потом начинали расплываться, а потом внезапно оказывалось, что ты уже секунд двадцать смотришь в одну строчку и не понимаешь вообще ничего.

— Бахыч! — вдруг тихо шипел Голливуд.

— А?

— Ты спишь.

— Не пизди. Я читаю.

— Уже пять минут читаешь одну и ту же страницу.

Бахыч медленно опускал взгляд:

«.. часовой обязан.. часовой обязан.. часовой обязан..»

И ведь действительно читал. Только в полузабытье.

Середина ночи. Самое мерзкое время. С двух до четырёх. «Любимое» время карасей.

Днём часовой ещё может развлекаться, наблюдая за людьми, а ночью остаётся один на один со своими мыслями.

Остров спал. Море сердито било волнами в причал. Вода с шумом выплёскивалась на берег и сразу отползала обратно в свою стихию.

Бахыч медленно шёл вдоль колючей проволоки. Первые полчаса прошли нормально. Потом стало тяжелее. Во время очередного обхода он спрятался возле дальнего дота. Из нычки в шапке достал сигарету и две спички. Кусочек тёрки.

Закурил. Страшная крамола. Но иногда маленький кусочек запретного счастья становился важнее здравого смысла. Половину сигареты он аккуратно затушил и спрятал в щель. На потом.

Когда вернулся к посту, сон уже подкрался вплотную. Веки налились свинцом. Шум моря становился всё глуше. Он уже не понимал — моргает или проваливается в сон. Перед глазами вдруг возник дом. Тёплая кухня. Кровать. Мамин голос из другой комнаты.

И вдруг земля ушла из-под ног. Бахыч дёрнулся всем телом и резко открыл глаза.

— Вот это да..

Он даже вспотел. Несколько раз прошёлся вдоль забора. Вгляделся в море. Где-то там, далеко, плыл его дембель. Его свобода. Его увольнение домой. Сразу после дембеля он купит гору вкусной еды, закроется у себя в комнате и будет месяц только спать и жрать. Именно так выглядел рай в мыслях задроченного карася.

А потом взгляд остановился на тёмном предбаннике склада. Внутри словно кто-то ласково прошептал: «Зайди на пять минут… Только посиди… Ты заслужил…»

И слабая душонка карася дрогнула.

Боль ударила в ногу, словно туда воткнули раскалённый штык. Бахыч подлетел с ящика. Перед глазами стоял Крыл. Молча.

Страшнее этого было увидеть только самого Дьявола.

Они подошли к посту. Там их ожидал Королёв.

— Часовой, почему отсутствуете на посту?

— Делал обход, товарищ командир!

— Почему так долго находились у склада?

— Печати проверял. Не увидел, как проверка подошла.

Ложь висела между ними почти материально. Её можно было потрогать руками. Бахыч знал, что врёт. Крыл знал, что Бахыч врёт. Королёв тоже всё понимал.

И самое страшное было не в этом. Сейчас решалась судьба карася. Королёв долго смотрел ему в глаза. Перед ним стоял не нарушитель. Перед ним стоял измученный, выжатый до последней капли доходяга, жизнь которого давно превратилась в бесконечную череду нагрузок, недосыпа и наказаний.

— Ещё раз будешь так долго проверять печати — лично буду ходатайствовать о губе.

И больше ни сказав ни слова направился в сторону калитки. Крыл молча пошёл следом. Два силуэта растворились во тьме Первой линии.

В этом и был характер настоящего русского офицера, который не гнался за сомнительной славой разоблачителя страшных карасиных залётов. Королёв принадлежал к той породе военнослужащих, которая завоёвывала себе почёт и уважение достойным трудом. Ратным трудом воина и защитника своего Отечества.

А Бахыч ещё долго стоял неподвижно. Колени дрожали. Спина под шинелью была мокрой. И впервые за долгое время ему не хотелось ни курить, ни спать, ни даже дембеля. Хотелось только одного. Дожить до утра.

Расплата

После возвращения в караульное помещение Крыл, не говоря ни слова, трижды мощно пробил «душу» залётчика. Воздух со свистом вылетел из лёгких Бахыча. Он согнулся, судорожно пытаясь вдохнуть хоть немного кислорода, но грудная клетка словно отказалась работать.

Перед глазами потемнело. Несколько секунд он стоял с выпученными глазами и широко открытым ртом, напоминая выброшенную на берег рыбу. Наконец воздух нехотя ворвался обратно. Карась закашлялся.

В этот момент ему показалось, что грудная клетка теперь будет гордо выпирать не вперёд, а в обратную сторону.

Крыл посмотрел на него спокойно, без злобы. Сделал свою работу. И ушёл оставив тело карася на растерзание своей опричнины.

Остаток караула превратился для карася в бесконечное ожидание времени очередного выхода на пост. Только там можно было хоть немного перевести дух. Только там не заставляли бесконечно драить, отжиматься и приседать.

К моменту очередной смены караулов Бахыч представлял собой уже довольно жалкое зрелище. Лицо осунулось. Глаза провалились куда-то внутрь. Ноги передвигались сами по себе. Он уже почти перестал понимать, что происходит вокруг. Готов был на всё, лишь бы выбраться из этого ада.

Если бы в тот момент ему предложили немедленно перевестись в какой-нибудь свинарник и до конца службы убирать поросячье дерьмо, он бы даже не стал уточнять подробности. Согласился бы сразу.

Да, он не отличался стойкостью духа героев войны. Героев, которые грызли, рвали, страдали от нестерпимой боли, но ползли вперёд к победе. Он был обычным пацаном, которого воля судьбы зачем-то занесла в мир людей, сделанных из более прочного материала. Из которого делают героев.

В казарме расплата продолжилась. Залётчик ещё три раза делал большую приборку кубрика. В пене палубы, с мокрой ветошью в руках, он выдавливал из себя остатки сил, пытаясь изображать отжимания и прочие физические упражнения. Именно изображать. Потому что настоящих сил уже давно не осталось.

На просмотре программы «Время» Бобёр и Голливуд, как настоящие корешманы, специально уселись рядом. Они прекрасно понимали: Бахыч находится уже где-то между этим миром и царством мёртвых. Его голова бесконечно падала вниз. Глаза закрывались сами собой. Тело отключалось без всякого разрешения.

— Эй.. — шептал Голливуд и незаметно пинал его в ногу.

Бахыч вздрагивал. Секунды на три возвращался в реальность. Потом снова начинал проваливаться.

Шёл уже тридцать девятый час без сна. Да ещё щедро приправленный физической нагрузкой.

Наконец прозвучала долгожданная команда:

— Отбой!

Но все прекрасно знали — эта команда существовала лишь затем, чтобы через пару минут смениться другой:

— Караси, подъём! Борзые караси отдыхают! — проревел бас Крыла.

Бобёр и Голливуд одновременным ударом о палубу уведомили кубрик о своём приземлении.

Бахыч не шелохнулся. Лицо Крыла медленно налилось яростью. Даже Кучерявый привстал на своей койке.

— Бахыч! Подъём!

Такого рёва стены кубрика давно не слышали. Дневальный на тумбочке даже попытался вжаться в стену. Тишина. Тело на втором ярусе не подавало признаков жизни.

Помощь пришла от Паслая. Тот лениво перевернулся и снизу ударил ногой в днище верхней койки.

Бум. Никакой реакции. Ещё удар. Тишина. Тогда Паслай напрягся. Собрал в себе всю командирскую ненависть и со всей силы ударил двумя ногами.

А Бахычу снилось лето. Бескрайнее поле. Высокая зелёная трава доходила почти до пояса и мягко качалась под тёплым ветром. Воздух был наполнен запахом цветов и солнца. Он бежал. Бежал легко, без усталости. Не болели ноги. Не хотелось спать. Не нужно было никуда торопиться. Он со смехом рухнул в траву и посмотрел в небо. По нему медленно плыли белые облака. Потом подошла мама. В руках она держала кувшин молока. Улыбнулась. Тихонько коснулась его плеча.

Перепуганное лицо Голливуда и его рука, которая трясла за плечо, — это было первое, что он увидел, открыв глаза.

— Блядь.. — только и подумал он.

Под ним громко матерился Паслай, который чудом успел увернуться от сорвавшейся с креплений верхней койки.

Этот воспитательный урок запомнился Бахычу на всю жизнь.

Ебали всех троих. Ебали долго и с пристрастием. Ебали до тех пор, пока обессиленные тела не могли выполнить ни одной команды, и были способны лишь изображать слабые движения в позе варёных креветок.

Особенно Бахычу запомнился один момент: как из глаз Голливуда вылетают слёзы, сразу же после удара тяжёлой деревянной баночки о его жопу.

Бил Кучерявый. Бил сильно. Бил со знанием дела. Бил с садистской ненавистью.

И Бахыч понимал, что это были слёзы не трусости или слабости самого Голливуда. Это его тело плакало от боли и несправедливости, которой сегодня оказалось слишком много даже для него.

Военно-морской шабаш

Один из самых обыкновенных серых осенних вечеров вдруг оживил весь остров. С самого утра в воздухе уже чувствовалось странное возбуждение. Оно носилось между казармами, пряталось за штабными стенами, проскакивало в коротких разговорах и настойчиво цеплялось за каждого человека.

Все ждали одного — очередного приказа министра обороны о призыве и увольнении на действительную службу.

И вот случилось. С вечернего катера к казарме стремглав нёсся почтальон, высоко подняв над головой газету. Увидев его издалека, моряки поняли всё без слов.

— Приказ! Приказ пришёл!

Кто-то заорал первым, и через секунду крик уже покатился по острову, как взрывная волна:

— ПРИКАЗ!!!

Началось. Казалось, будто кто-то мгновенно поднял бригаду по боевой тревоге.

Приказ министра обороны означал только одно — все категории автоматически поднимались на ступень выше.

Праздник вселенского масштаба. Наверное, трудно было представить более ожидаемое событие для срочника. Новый год? День рождения? Домой в отпуск? Всё это меркло перед одним, но таким мощным и всеобъемлющим словом — ПРИКАЗ.

Приказ — это святой праздник для всех моряков. Но особенную ценность он имел для двух категорий: годков и борзых карасей.

С годками всё было понятно и без объяснений. Де-юре служба для них уже заканчивалась. Оставалось дождаться приказа командира части и можно начинать мысленно грузиться на катер. Конечно, существовали свои подводные камни. Кто-то уходил первым, а кто-то по причине мелкой командирской мстительности мог задержаться ещё на несколько недель. Но всё равно — свобода уже стояла где-то рядом и нетерпеливо постукивала каблуком.

А вот у борзых карасей происходила настоящая метаморфоза.

Буквально за один вечер. Ещё вчера — существо низшего порядка, человек с бесконечным набором обязанностей и крайне ограниченными правами.

А сегодня — полноценный гражданин морской республики. С правом голоса. С властью. С возможностью наконец смотреть на других сверху вниз.

Так был устроен этот мир. Никто не возмущался. Каждый просто терпеливо ждал собственного часа. И вот он наступил.

Офицеры и мичманы давно отчалили с острова. Дежурный по части предусмотрительно закрылся вместе с помощником в своём дежурном каземате. Они были людьми опытными. Понимали: если сейчас начать вмешиваться — ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что остановить этот праздник уже было невозможно никакими силами. Это была традиция.

Шабаш начался.

Караси сбивались в шумные стаи, словно восставшие угнетённые массы. С криками, матом и диким хохотом они рыскали по острову, вытаскивая годков из всех возможных щелей.

— Вон Лимон в баталерке зашкерился!

— В гальюне ещё двое!

— Держи этого гада!

Испуганных старослужащих хватали, поднимали на руки и торжественно несли к морю.

— Товарищи караси! Я же свой человек! Я же вас всегда с любовью чпокал! — орал Лимон.

— Поздно спохватился!

И через секунду: ПЛЮХ!!! Ледяная осенняя вода принимала очередную жертву.

Едва мокрый годок выбирался на берег, как начиналось:

— Сто отжиманий!

— Быстрее!

— Не филонь!

— Грудью к земле прижимайся!

Сегодня мир перевернулся. Сегодня караси и годки менялись местами. И это был закон. Священный закон. Ни один годок — каким бы страшным «гайдаржи» или «крылом» он ни был — не смел перечить. Сегодня карась становился неприкасаемым.

Казарма напоминала сумасшедший дом. Вся палуба утонула в мыльной пене. Годки безропотно драили всё, что вообще можно было драить. Щётки скрипели. Обрезы гремели. Повсюду летели брызги.

А караси ходили вокруг с видом строгих прихватчиков.

— Здесь грязно!

— Здесь плохо натёр!

— Пиздрон зелёный! Я тебя научу Родину любить!

По центральному проходу, среди мыльной каши, обречённо ползал со щёткой заслуженный Крыл. Мимо важно прохаживался Бахыч с сигаретой в зубах и кием в руке.

Он остановился и прищурился:

— Слышь ты, крылья морда! Какого хера так медленно работаешь?

Крыл поднял голову:

— Да успею я, Бахыч, не переживай.

— Какой я тебе Бахыч, карасина ебучая?! Я для тебя дядя Серёжа!

— Понял, Серёжа.

Бахыч недовольно выпустил дым, подошёл ближе и ловким ударом ноги опрокинул ведро. Мыльная вода весело побежала по всей палубе.

— Пока не увижу отражение твоей противной рожи — отсюда не уйдёшь!

Крыл молча принялся собирать воду.

Через секунду поднял голову:

— Серёжа..

— Что?

— А почему морда противная?

Бахыч внезапно завис. Где-то внутри старый страх перед Крылом ещё не успел окончательно умереть.

— Да это.. для связки слов сказал, Коля.

Крыл задумчиво кивнул:

— А-а.. А то я подумал, шо некрасивым стал резко..

Секунда тишины. А потом оба одновременно искренне засмеялись. Да и вся казарма вокруг тоже. Потому что в этом и был смысл этого безумного праздника. На один вечер стирались все границы. Все становились просто большими дураками, которым неожиданно разрешили снова стать детьми.

По казарме продолжал гулять тот особый праздничный хаос, который бывает только среди моряков. Казалось, стены, много месяцев слушавшие команды, мат, грохот ботинок и бесконечные разговоры о доме, сегодня сами слегка опешили от происходящего.

Кто-то бегал с тазиком. Кто-то с баночкой. Кто-то почему-то нёс машку наперевес как автомат.

Из кубрика доносился дикий вопль Художника:

— Крыл! Спасай! Они меня решили сегодня ухайдохать!

— Не могу, брат! Самого пердолят! — грустно прокричал Крыл в ответ.

Бобёр, развалившись на кровати как восточный падишах, лениво наблюдал, как Художник на коленях натирает палубу.

— Ну шо, шкет позорный.. — важно произнёс он. — Я всегда говорил — власть должна принадлежать достойным представителям общества.

Голливуд, сидящий рядом и старательно делавший суровое лицо большого начальника, важно кивнул:

— Всё правильно. А общество — это мы.

— Именно.

— А они кто?

Бобёр задумался.

— А они зажравшиеся гомнюки, которые попутали берега и до сих пор не въезжают – куда они причалили.

Годки подняли головы.

— Вы охуели, караси?

— Разговорчики! — Голливуд грозно стукнул тапком по полу. — Пиздячим! А то сейчас по новой начнём!

Потом оба переглянулись и сами заржали. Они наслаждались моментом. Потому что понимали: завтра жизнь вернётся на круги своя.

Но сегодня.. Сегодня можно хоть на пару часов, но оказаться в светлом будущем.

Тем временем приближалась самая неприятная для одних и самая долгожданная для других часть праздника. Посвящение в полторашники и годки.

В центре казармы уже поставили табурет. Он выглядел совершенно обычным, но сегодня выбрали самый крепкий из всех имеющихся.

Сегодня это был меч соверена посвящающего своего оруженосца в рыцари. Вокруг быстро собралась толпа.

Крыл, почесав затылок, посмотрел на него и тяжело вздохнул:

— Эх.. родная..

— Почему родная? — удивился Лимон.

— Да вспомнилось, как полгода назад мне этой баночкой из жопы холодец сделали..

Матросы заржали с видом фанатиков жаждущих крови.

Первыми потащили новоиспечённых годков: Паслая, Кирлана и Кучерявого. Жертвы болезненно морщились так, будто им уже всадили хорошую порцию ударов.

Паслай нагнул туловище вперёд, обречённо выставив пятую точку для казни и зажмурил глаза. Крыл взял в руки табуретку. Пару раз сделал прицельные взмахи. И нанёс сокрушительный хлёсткий удар. Один, второй, третий.

В действительности он должен был ударить два раза со всей пролетарской ненавистью, а второй – символически. Но, как правило, символический всегда оказывался ещё сильнее предыдущих.

После третьего удара Паслай отскочил в сторону и начал усиленно растирать любимую часть тела.

— Следующий! Давай жопу сюда! Не стесняйся, здесь все свои! – разошёлся разгорячённый Крыл.

— Вы аккуратнее, мужики! – жалобно попросил Кучерявый

— Не дрейфь, обязательно учтём твоё пожелание!

БАХ!

— АААА, блядь! – застонал новоиспечённый годок.

— Один!

— Да ёб вашу мать!

— Два!

— Блядь, больно то как!!!

— Два с половиной!

— Коля, нахуя так сильно третий то! – вытирая выступившую слезу, произнёс Кучерявый.

— Тебе показалось!

Очередь двигалась бодро. Кто-то героически терпел. Кто-то начинал материться ещё до удара. Кто-то пытался торговаться.

— Коля, я же тебя всегда уважал, может символически? – начал клянчить пощаду Кирлан.

— Конечно символически, Вадюша!

Поймавший кураж Крыл ловко всадил в задницу Кирлана три мощных пушечных выстрела.

— Блядина ебучая! Больно то как!!! – застонал Кирлан.

— Символически, как и просил! По-родственному! На память!

Затем настала очередь борзых карасей: Лёвы, Музона и Гапона. Улыбки с их лиц тут же улетучились и они заметно погрустнели. И было почему грустить! Доступ к их ягодицам сейчас имели все, кто находился выше их по сроку службы. А это несколько десятков человек.

Крыл посмотрел на баночку и нервно сглотнул:

— А может отменим традицию? – посмотрел он в сторону годков.

— Не-не-не.., Коля! Это святое! Их нужно чтить! – не сговариваясь вместе возразили они.

— Традиции нельзя нарушать.

— Закон моря.

— Давай сюда представленных к повышению по службе! – приказал Крыл.

К нему подтолкнули испуганных ещё борзых карасей и он с хищным оскалом потёр руки.

— Олежка.. иди сюда, сынок.

— Коля, ты мне как отец всегда был! – прошептал Лёва.

— Так я же тебе только хорошего желаю.. Вот сейчас человеком станешь!

И два гулких шлепка разнеслись по казарме, после которых стоящие вокруг взорвались смехом.

Но до окончания праздника было ещё далеко.

Перед ужином Крыл с Художником отправились на камбуз накрывать столы в качестве бочковых. Под дружный смех карасей они носились между столами с бачками и тарелками с хлебом.

— Шевелитесь, распиздяи! Совсем сноровку потеряли! — то и дело раздавались подбадривающие окрики карасей.

Удовлетворив прихоти «старослужащих» Крыл с Художником уселись на карасиные места и начали жадно есть из видавшей виды посуды, терпеливо выслушивая бесконечные придирки в свой адрес.

Бобёр с Голливудом наслаждались властью вовсю. Голливуд важно развалился за столом:

— Крыл, хлеб передай.

Крыл молча передал.

— И чай.

Передал чай.

— И сахар.

Крыл поднял голову:

— Голливуд, может ты вместо меня на дембель собрался?

После чего все присутствующие на камбузе дружно заржали, обжигаясь чаем и кашляя от застрявшей в глотках еды.

На вечерней прогулке Крыла с Художником выставили впереди строя и они под неусыпным контролем карасей посадили напрочь голосовые связки, исполняя легендарного «Варяга».

После отбоя началась заключительная часть праздничной программы — карасиная трёпка годков.

Крыл и Художник стояли посреди прохода уже заранее обречённые.

— Так, начали!

И понеслось.

— Роба за сорок пять секунд — время пошло!

— Отбой!

— Подъём!

— Отбой!

— Подъём!

— Упал!

— Отжался!

— Прыгай!

— Быстрее!

Через десять минут оба уже были мокрые сильнее, чем после купания в море. А караси радовались от души.

Бахыч, который ещё несколько часов назад имел внешность потрёпанного доходяги, теперь командовал с таким видом, словно он находился в статусе годка всю свою жизнь:

— Крыл! Почему так медленно?!

— Серёжа.. возраст уже..

— Прекратить пиздеть, пока тебя не спрашивают!

Крыл лишь тяжело вздохнул:

— Эх.. детки то, быстро подросли..

Под общий хохот экзекуция продолжалась ещё некоторое время. Под конец Крыл, как и полагалось, уселся на коечку возле карасей, которые спали теперь на годковских местах.

— Ну шо, дети, сказку рассказывать?

— Давай!

Крыл задумался.

— Жил-был один карась..

— Бахыч?

— Нет.

— Голливуд?

— Нет.

— Бобёр?

— Нет..

— Та не перебивайте! Так вот.. жил-был карась. И был он настолько ленивым, шо от своей лени даже перестал подниматься со шконки.

— И шо?

— Таки склеил ласты от лени. А когда он умер — ещё неделю продолжал лежать там же.. Потому шо его товарищам, карасям, было лень выносить тело своего друга.

Кубрик утонул в смехе.

К полуночи казарма постепенно начала успокаиваться. Уставшие, мокрые и охрипшие моряки валялись на кроватях, переводя дух после шумного шабаша. Где-то ещё раздавался смех, кто-то вспоминал особо удачные моменты вечера, а кто-то держался за отбитую задницу и молча проклинал непоколебимые морские традиции.

Второй отряд погрузился в сон. Особенно сладко спали караси. Сегодня их никто не трогал. А завтра они проснутся уже в новом статусе — борзых карасей, который по сути ничего особо не менял, но звучал гордо.

Но традиции решили напоследок добить годков окончательно.

Утро. За окнами только начинало светлеть. Море лениво перекатывало волны. Казарма спала. И вдруг:

— ПРОФСОЮЗЫ! ПОДЪЁМ!!!

Крыл с Художником едва не рухнули с коек. А довольные караси уже стояли посреди кубрика.

— На зарядку! Выходить строиться перед казармой

Снаружи их ждал свежий морской ветер и новая порция воспитательных мероприятий.

— Упор лёжа принять!

— Побежали!

— Быстрее!

— А теперь гусиным шагом!

— Не косить!

Полусонные, измученные вчерашним днём годки, продолжали покорно выполнять всё что им приказывали караси. Бобёр и Голливуд нацепили на себя маски крайне серьёзных физиономий, словно всю жизнь занимались муштрой подчинённых.

Через полчаса профсоюзы уже с трудом передвигали ноги.

Во время завтрака Крыл с Художником торжественно отдали карасям свою порцию масла и сгущёнки. Уговаривать никого не пришлось. Данное подношение было уничтожено моментально.

А после завтрака всё неожиданно закончилось. Словно кто-то щёлкнул невидимым рубильником. Казарма снова приобрела вид обычного казённого дома. Крыл снова стал Крылом. Караси остались карасями, хоть и слегка приборзевшими. Часть вновь зажила по своим строгим морским законам. До следующего, такого далёкого, приказа министра обороны.