Бахыч усердно намыливал палубу кубрика. Ветошь тяжело ходила по мокрым доскам, оставляя после себя широкие влажные полосы. От крепкого хозяйственного мыла уже начинало щипать пальцы, а от бесконечных наклонов неприятно тянуло поясницу.
Рядом стоял Гапон и внимательно наблюдал за его действиями.
— Чё-то ты вяленько натираешь! Или вчера поймал удачу за хвост, а сегодня уже не хочешь возвращаться? — слегка повысив голос, спросил он.
Бахыч поднял голову:
— Да ты чё, Саша! Мы же с тобой ещё вчера эту палубу точно так же пидорили..
И тут же осёкся. Он прекрасно понимал: Гапон уже не тот Гапон, который ещё несколько дней назад стоял рядом на костях, матерился сквозь зубы и проклинал весь белый свет. Сегодня перед ним стоял уже полторашник.
«Да не выёбывайся ты в конце концов! Стой себе молча. А ещё лучше — взял бы тряпку да помог..» — грустно подумал Бахыч.
Но тут же сам себя оборвал. Нет. Не поможет. Потому что никто никогда так не делал. В этом и заключалась вся страшная магия службы. Она меняла не погоны и не срок службы. Она меняла людей.
В этот момент в кубрик ввалился Копчик со своим вечным бесконечно хорошим настроением. От нечего делать он распластался на шконке, закинул руки за голову и задумчиво уставился в потолок.
— Да-а.. После вчерашнего вечера караси вообще нюх потеряли. Надо бы их выебать.
Бахыч тут же ускорился. Ветошь заскрипела по палубе с удвоенной силой. Гапон слегка напрягся.
— Да, точно.. Нужно дрюкнуть. Только вот это уже не моя головная боль. А чья же?
Он лениво повернул голову.
— А, Саша, ты же здесь! А что это у тебя Бахыч тут еле ветошью возит? Так мы нихуя на развод не успеем и вообще всё проебём.
Гапон молчал. Вот он. Тот самый миг. Совсем маленький. Почти незаметный. Когда человеку нужно переступить через что-то внутри себя. Через вчерашний день. Через общие наказания. Через бессонные ночи. Через злость на годков. Через собственные обещания: «Вот стану полторашником — никогда таким не буду».
Всё это сейчас стояло перед ним. А потом начинало медленно растворяться. Копчик почувствовал нерешительность.
— Таки конечно, никто на белом свете не запрещает любому из нас взять кусочек ветоши да подсобить несчастному карасине. Даже Вам, Шура.
В кубрике установилась мёртвая тишина. Даже Бахыч перестал тереть палубу.
Копчик театрально всплеснул руками:
— Так шоб у меня повылазили жабры не там, где надо! Простите меня, товарищи, бес попутал! Как я мог такую гадость предложить! Нужно просто по уставу приказать товарищу полторашнику лично убраться в кубрике!
Эти слова лёгким пёрышком упали на уже взведённый спусковой крючок. Гапон медленно выдохнул. Будто внутри него что-то щёлкнуло. Окончательно.
— Бахыч.. Упор лёжа принять. Пятьдесят раз. Считаешь вслух.
Бахыч посмотрел ему в глаза. Всего секунду. Потом молча опустил взгляд.
— Раз..
Он принял упор лёжа.
— Два..
Никто ничего не сказал. Но именно в этот момент между ними пролегла первая трещина. Пока ещё маленькая. Пока ещё незаметная. Но очень скоро ей предстояло превратиться в пропасть.
Примерно такой же излом происходил сейчас и с другими полторашниками.
Лёва вошёл в новую роль сразу и без раскачки. Будто ждал этого дня всю свою жизнь. Бобёр с Залищёном были образцово-показательно выебаны по полной программе. После отжиманий карасям пришлось ещё попрыгать джамп, а затем повторно драить офицерский проход.
Лёва ходил вокруг них с важным видом, сцепив руки за спиной, словно всю жизнь только тем и занимался, что воспитывал молодое поколение.
— Лучше натирайте! — качал он головой. — Ну как же можно быть такими рукожопыми?
Бобёр, весь мокрый и красный от напряжения, только тяжело выдохнул:
— Ты ещё вчера сам таким был..
В баталерке происходила похожая картина. Музон менялся тяжелее остальных. Он стоял напротив Голливуда с таким видом, будто его самого сейчас должны были наказать.
— Голливуд.. Ну это.. Отожмись раз двадцать, что ли..
Голливуд удивлённо посмотрел:
— Что значит «что ли»?
— Ну положено вроде..
— Кому?
Музон виновато пожал плечами:
— Всем положено..
Голливуд обречённо вздохнул и с видом одолжения опустился на руки.
— Раз..
— Ниже давай.. — тихо попросил Музон.
— Два..
— Ну ещё чуть-чуть..
— Три..
— Молодец..
К концу наказания Музон выглядел виноватым больше, чем сам Голливуд.
Процесс был запущен. Невидимая трещина между вчерашними товарищами начала медленно расходиться в стороны. Сначала на ладонь. Потом на метр. Потом на целую пропасть.
И уже совсем скоро, через несколько дней, докричаться с одного края на другой становилось практически невозможно. Потому что по разные стороны стояли уже не те люди, что совсем недавно вместе несли одну ношу.
Смена поколений
Веня, в знак благодарности за образцово-показательную службу Крыла и Художника, постарался сделать так, чтобы они сошли на берег в числе первых профсоюзов. Поэтому Крылу досталась нулевая очередь, а Художнику, неделей позже, — первая.
Художник оказался явным аутсайдером в этом тандеме. После проводов Крыла он будто потерял последние ниточки, связывавшие его с окружающим миром. Забился в своей баталерке и выходил оттуда только по двум уважительным причинам: пожрать и справить естественную нужду.
Так же тихо и незаметно он исчез из жизни отряда.
После ухода стариков новые годки немедленно заняли три одинокие паханские коечки по правой половине кубрика. И теперь, развалившись на них с важностью наследных принцев, наблюдали за мелочной суетой простого народа, вынужденного ютиться на двухъярусных кроватях с противоположной стороны.
Жизнь не стоит на месте. Кто-то рождается. Кто-то умирает. Кто-то приходит. Кто-то уходит.
В ноябре новые выпускники «высших» курсов Учебного взвода были распределены по боевым отрядам. Руководство бригады и в этот раз не обделило своим вниманием второй отряд.
И в один прекрасный день в дверь кубрика робко постучали три новоиспечённые карасины. Чёрный. Булавка. Ширяй. За их спинами остались шесть месяцев службы, привычные лица, знакомые стены и наивная уверенность, что они уже представляют из себя что-то. Они ошибались. Очень сильно.
— Кто там, нахуй, по двери елозит как по пизде ладошкой?! — раздался громкий окрик из-за двери.
Трое молодых мгновенно переглянулись. Голоса они не узнали, но интонацию поняли сразу. Кто-то из заслуженных воинов. Испуганные караси ещё сильнее втянули головы в несуществующие панцири и застыли.
— Нормально постучали и зашли в кубрик!
Чёрный, самый смелый из троицы, собрался с духом и уверенно постучал. Дверь открылась. И вся троица вошла внутрь. Первые несколько секунд они молчали. Перед их глазами открылась красочная картина, которая без слов объясняла ближайшее будущее.
На трёх отдельных кроватях вальяжно развалились годки.
В проходе, в упоре лёжа, растянулись три вдрызг задроченных тела.
Остальные обитатели сидели на баночках и спокойно наблюдали за происходящим.
Шёл обычный воспитательный процесс второго отряда. Обычный. Для них – хозяев этого анклава.
Но для Чёрного, Булавки и Ширяя всё выглядело так, будто они случайно вошли не в кубрик, а в помещение какой-то странной религиозной секты. Все знали своё место. Все понимали правила. И только они трое сейчас стояли посреди этого мира совершенно чужими. И хуже всего было то, что никто не собирался ничего объяснять.
Паслай после первого же взгляда понял всё.
— Вы кто такие, доходяги? Чё припёрлись?
— Мы из Учебного взвода. Распределены для дальнейшего прохождения службы во второй отряд, — доложил за всех Чёрный.
Кучерявый медленно сел на кровати. Почуял свежую кровь.
— С залёта начинаете службу в лучшем подразделении бригады, товарищи матросы.
Троица непонимающе переглянулась. С какого залёта? Они ведь только что вошли. Ещё даже испортить воздух не успели.
— В кубрик зашли как стадо беременных коров. Представляетесь как оборзевшие полторашники. Форма одежды расхлябанная.
Он поднялся и медленно подошёл ближе.
Булавке показалось, что воздух в кубрике вдруг стал тяжелее.
Ширяю внезапно захотелось оказаться где угодно — в наряде, на камбузе, в госпитале, даже снова на полосе препятствий — только не здесь.
А Чёрный вдруг вспомнил разговор недельной давности. Тогда в курилке какой-то борзый карась из первого отряда, выпуская дым в потолок, задумчиво произнёс:
— Куда угодно проситесь, душары. Только не во второй отряд, если туда попадёте — пизда вам.
Тогда все наивно засмеялись.
Да и сам Чёрный только хмыкнул:
— Да ладно, хорош жути нагонять. Везде люди служат.
— Люди? — усмехнулся тогда матрос. — Люди, может, и везде. Но там у них одни троглодиты. Это не люди – это «табор». Оттуда ещё никто нормальным не возвращался.
Тогда это казалось обычной флотской байкой. Очередной страшилкой для молодых. А сейчас, глядя на развалившихся на паханских койках годков, на задроченные тела в проходе, на лица людей, которые смотрели на них как мясник смотрит на свежее мясо, Чёрный почувствовал, как где-то неприятно похолодело внутри.
«Бля..» «А ведь он не пиздел..»
К счастью для стоявших на костях Бобра, Голливуда и Бахыча, про них в этот момент все забыли. Троица застыла как памятники собственному счастью. Главное сейчас — не шевелиться. Не дышать. Не существовать.
Паслай и Кирлан подошли вплотную.
— Шинели сняли! Шапки сняли! Вещмешки в угол!
Молодые моментально подчинились.
— Упор лёжа принять! Сто раз! Голливуд считает!
Чёрный медленно опустился на руки рядом со старшими карасями. Булавка тяжело сглотнул. Ширяй обречённо закрыл глаза.
И где-то глубоко внутри каждого из них умерла ещё одна маленькая иллюзия. Добро пожаловать во второй отряд!
Бескомпромиссная машина флотских традиций начала новый виток движения. Свежая порция дров была заброшена в её раскалённую топку. И пламя уже начинало свою работу. Потому что здесь никого не спрашивали, хочет ли он измениться. Здесь просто шли вперёд.
Борзые духи
Бахыч медленно шёл по Первой линии. Через плечо у него болталась сумка с противогазом, а на правой руке поверх шинели красовалась красная повязка с надписью «патрульный». В довесок к его властным полномочиям на ремне висел грозный штык-нож от штатного автомата.
Темнело быстро. Осень всё больше вступала в свои права, но совсем скоро и её власть закончится победой холодной зимы. Воздух уже стал другим — прохладнее и чище. С моря тянуло влажной свежестью, а ветер гулял между казармами и лениво трепал ветви деревьев.
Бахыч любил патрулирование.
Ходи себе и наслаждайся тишиной и спокойствием. Убираться не нужно. На пост заступать тоже не нужно. Возле тумбочки стоять оловянным солдатиком тоже не нужно.
Ну и что, что его напарник Прудь — подгодок, и поэтому приходит менять его только для того, чтобы он быстро сбегал на камбуз перекусить да ночью на пару часов поспать.
Зато всё остальное время тебя никто не прихватывает и не наказывает. Когда угодно можно зашкериться в какую-нибудь щель и спокойно покурить там.
Особенно ему нравилось по вечерам сидеть на лавочке у центрального причала и любоваться морем. Всегда таким разным и всегда необыкновенно красивым.
Очень сильно впечатляли проходящие мимо корабли, фарватер для которых проходил всего в нескольких десятках метров от северной оконечности острова.
Завидев приближающийся корабль, Бахыч почти бегом мчался к мысу и наслаждался величественностью и мощью грозно урчащего металлического монстра, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой.
Он всегда любил море. Всегда хотел стать моряком.
— Красавец.. — негромко пробормотал он, провожая взглядом очередное судно.
Бахыч с грустью вспомнил, как мечтал отслужить один год и написать рапорт для поступления в военно-морское училище. Тогда всё представлялось совсем иначе. Красивая форма. Погоны. Корабли. Дальние походы. Настоящая мужская жизнь.
Сейчас от этого желания осталось только мокрое место на тельняшке во время очередной большой приборки или утренней зарядки.
Сейчас было только одно и единственное желание: побыстрее отхуярить положенные три года и свалить отсюда подальше. Туда, где нет жёстких правил и традиций. Где режим полностью зависит только от тебя самого. Где никто не вправе прихватить тебя за какую-нибудь мелочь. Вроде засунутых в карманы рук.
Но если бы сейчас неведомая машина времени перенесла его ровно на два года вперёд, Бахыч сильно бы удивился, увидев и услышав самого себя.
Там, в повзрослевшем Бахыче, его сознание уже кричало на каждом углу, поражённое беспорядком и отсутствием дисциплины. Его ввергали в ужас толпы людей, которые праздно шляются по улицам и ничего не делают.
И поговорить ему было абсолютно не с кем. Любая попытка обсудить военно-морские темы неизменно ввергала собеседников в уныние и скуку.
А ещё через пару недель гражданской жизни он неожиданно понял бы одну неприятную вещь. Он скучает. По сослуживцам. По Чёрному морю. По прыжкам и спускам. По боевым выходам. По любимому аппарату, который уносил его в прекрасный мир порядка, дисциплины и уверенности в завтрашнем дне.
Он поравнялся с расположением родного учебного взвода. Пару дней назад туда завезли новую порцию душар. Это был именно тот набор, для которого Бахыч уже через полгода станет полторашником. И именно ему предстоит воспитывать трёх «счастливчиков», которые будут распределены из этого замеса во второй отряд.
Любопытство его распирало. А тут весьма кстати дверь учебного взвода распахнулась, и из неё с шумом и гамом вывалилась ещё целомудренная толпа, чтобы умыться и почистить зубы перед сном.
Бахыч невольно остановился. Что-то показалось ему странным. Он вспомнил себя и своих товарищей в этот период. Осторожные. Учтивые. Опасающиеся сделать неверный шаг.
А сейчас мимо него пробегали радостные откормленные рожи настоящих полторашников. Которые уже ничего не боятся, потому что большую часть службы давно оттрубили.
И ещё они показались ему какими-то большими. Крепкими. Хорошо сложенными. Даже заметно выигрывающими по своему внешнему виду у его набора.
Шумная компания за несколько секунд скрылась в проходном каземате. Бахыч неторопливой походкой проследовал вслед за ними.
Он уверенно открыл дверь и вошёл в каземат. На него тут-же уставилось пару десятков любопытных глаз.
— Привет, пацаны! — громко поздоровался Бахыч.
— Вечер в хату! — отреагировал лысый малый с наглой мордой дворового уркагана и слегка выпученными глазами.
Находящиеся вокруг духи громко засмеялись.
— Цыца, ты же не у себя в Измаиле с братвой общаешься! Здесь приличные люди обитают! — одёрнул его здоровяк с очень уверенным лицом.
— Острый, так это я так.. для поддержания разговора.
— Чё, братан, сколько служишь уже? — спросил другой боец с фигурой породистого арийца и открытым лицом.
— Михаль, ты лучше поинтересуйся у него, как тут дела с тёлками обстоят? — влез кто-то.
— Год уже, — ответил Бахыч.
И тут он увидел, что несколько человек собрались чуть в стороне и спокойно курят.
— Здесь нельзя курить.
Курящие даже не обернулись. Бахыч сразу почувствовал что-то неприятное. Нехорошее. Словно ногой наступил на что-то мягкое и дурнопахнущее, но ещё отказывался верить — во что именно.
— А где тут написано шо нельзя? — спокойно ответил один из курящих. Уверенный в своей правоте и поддержке товарищей.
У него и рядом стоящих было выражение лиц людей, которые пришли сюда не исполнять правила, а писать их.
— Здесь порядок такой, курить можно только в строго отведённых местах! — начал заводиться Бахыч.
Группа анархистов продолжала спокойно курить.
«Да что за херня вообще? Нас в своё время за косой взгляд трясло так, что зубы стучали. А эти будто не на флот приехали, а на курорт по путёвке..»
— Слышь, душары, давайте пиздуйте в гальюн и курите себе там втихаря!
— А то чё? Пойдёшь стуканёшь? Или может силой в милицейский участок доставишь? — без малейшего возбуждения ответил дух.
— Рябой, пойдём в гальюн, там докуришь, — предложил один из его друганов.
— Та не, Нальчик, я не против. Только пускай сначала попросит вежливо.
— Рябой, в натуре, пойдём курить в другое место, пускай юноша успокоится!
— Дзюба, а вас здесь вообще не стояло! Идите спокойно себе, чистите зубы! Ты вообще не куришь.
Бахыч почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось.
«Вот же влип..» Что делать? Развернуться и уйти? Тогда эти сморчки потом до дембеля будут помнить, что ты ссыкливое чмо.
Доложить? Ещё хуже. Стукач.
Делать было нечего. Бахыч двинулся к охуевшему духу. Тот даже бровью не повёл, когда патрульный в плотную к нему приблизился и уставился в его морду.
«Стреляный гусь.. Такого сразу не сломаешь.. Наверное, хорошо успел на гражданке повеселиться..»
Каземат вдруг неожиданно притих. Даже вода из кранов словно стала шуметь тише. Все смотрели. Ждали.
Рябой спокойно затянулся и выдохнул дым прямо в лицо Бахыча.
Нелепый удар лбом в морду оппонента. И тут же пиздюлина в ухо в ответ. А дальше рукопашная. Но совсем недолгая.
Стоявшие рядом ротозеи вовремя сообразили, что дальнейшая эскалация районного конфликта ни к чему хорошему не приведёт, и быстро растащили драчунов.
Шапка с Бахыча свалилась, шинель сползла набок, сумка от противогаза повисла на шее.
Кто-то заботливо одел ему шапку. Другой оправил шинель. Третий похлопал по плечу.
— Дядя, ты иди отсюда по-хорошему. Не мешай людям умываться. Видишь, здесь мокро, можно и поскользнуться ненароком, — услышал он сзади ласковый и до безобразия спокойный голос.
Бахыч обвёл взглядом окруживших его пацанов. И вдруг поймал себя на мысли, что искренне завидует сплочённости этой команды. Их готовности постоять друг за друга. Их смелости перед неизвестностью.
— Не с того службу начинаете, пацаны. Тяжело вам будет в боевых подразделениях.
— Так мы сюда за этим и пришли, — донеслось вслед.
Бахыч вышел на Первую линию. Свежий морской ветер обдул его разгорячённое лицо. И он медленно побрёл дальше в темноту, чтобы всю ночь переваривать произошедшее. Уже выходя, он почувствовал, что у него болит скула. Машинально потрогал её рукой и усмехнулся. «Ну хоть не отвалилась..»
«Да.. Во втором отряде оседлают любого норовистого скакуна. И даже дикого быка заставят бегать рысью..»
Он задумался. А потом вдруг вспомнил рожу Рябого. И усмешка сама собой сползла.
«Хотя в «банде».. с этой братвой могут быть проблемы..»
И Бахыч оказался прав. Эти залупастые духи, с которыми ему только что пришлось столкнуться, действительно окажутся не простыми орешками, о которые будет сломан не один зуб..
Бахыч остановился у причала. Море уже стало другим. Чёрная вода тяжело билась о бетон, а ветер всё усиливался.
— Ну да.. всё правильно, — пробормотал он.
Он и сам сейчас хотел быть таким же, как эта, не по возрасту задиристая молодежь.
И снова дальняя дорога
Начало декабря. Впереди уже маячил Новый 1989 год. За плечами — целый год службы. Серьёзный срок. В сапогах это была бы ровно середина пути со всеми вытекающими преимуществами. На флоте ты всё ещё карась, хоть и борзый, но суть оставалась прежней.
— Иди в баталерку, тебя Паслай зовёт, — Голливуд отвлёк кореша от письма, которое тот писал Евлану.
Бахыч быстро захлопнул тетрадь и бегом метнулся в шкеру годков, давно превращённую ими в штаб годковского масштаба.
— Товарищ старшина первой статьи, матрос Басов по вашему приказанию прибыл! — зычным басом произнёс он.
Для худощавого Бахыча такой голос выглядел настолько нелепо, что сам Паслай едва удержался от улыбки.
— Ну чё, Бахыч, как дела? Как служба? Голос, смотрю, уже командирский пробивается.
— Нормально всё, Юр. Служим потихоньку.
— Вот в том-то и дело, что херовенько служишь. У командиров есть мнение, что тебя нужно из отряда убирать.
Душа Бахыча моментально провалилась куда-то в сапоги и там забилась в истерике.
— Это с какого такого хуя?
— Ты же сам сказал — потихоньку служишь. А Родину нужно защищать с инициативой и большим рвением.
Бахыч надул губы.
«Блядь.. Всё ведь ровно идёт! Залётов нет. Не хуже пацанов служу..»
— Хотелось бы понимать за что, Юра?
— Иди к Вене. Он тебе сейчас всё объяснит. Я это решение тоже поддержал…
— Товарищ капитан второго ранга, матрос Басов по вашему приказанию прибыл! — чётким командирским голосом доложил Бахыч, входя в кубрик.
«Хрен вы увидите сопли на моей роже, молящие о пощаде», — подумал он, заранее приготовившись достойно встретить удар судьбы.
— А, Бахыч! Заходи, дорогой. Присаживайся, — приветливо сказал Веня, указав на баночку. — Что надутый такой? Годки поёбывают, что ли?
Бахыч уже хорошо знал командира и понимал: тот никогда не стал бы изображать добродушие перед плохими новостями. От этого внутри стало немного спокойнее, но тревога осталась.
— Товарищ командир, во втором отряде практикуются исключительно товарищеские межличностные отношения. Все матросы готовы подставить друг другу братское плечо в тяжёлую минуту.
Веня усмехнулся:
— Согласен. Особенно важно, чтобы братское плечо не перегнуло палку в воспитательном процессе!
Командир достал сигарету и закурил.
— Я тебя вообще-то сюда не за этим вызвал. И без тебя знаю, что у нас творится.
Он некоторое время молча смотрел на Бахыча сквозь табачный дым.
— Принято решение послать тебя в другую часть.
— За что, товарищ командир? — с достоинством спросил Бахыч.
— Не за что. А зачем.
Командир выдержал паузу.
— В Печоры поедешь. На шесть месяцев. Выучишься там на командира отделения и обратно в отряд.
Напряжённые карасиные ягодицы мгновенно расслабились. По телу расползлось приятное тепло.
«Ну Паслай.. Ну сука.. Красавчик!»
— Почему не Бобра? — неожиданно для самого себя спросил он.
Веня прищурился:
— А ты чего? Отказываешься?
— Никак нет! Просто мне кажется, что он для этого больше подходит.
— Когда начинает казаться, надо сразу идти в ленинскую комнату и изучать материалы двадцать седьмого съезда КПСС. Сразу всё на свои места становится.
Бахыч невольно улыбнулся. Веня затянулся сигаретой и уже без улыбки посмотрел на него:
— Слушай внимательно. Наш выбор не случайно сделан.
Бахыч перестал улыбаться.
— Вначале все молодые туповатые, как ударная часть баночки. И это совершенно нормально. Только глазами хлопают и периодически в экскременты влипают. Главное, чтобы как можно быстрее башка начала работать. Чтобы человек людей слышал. Коллектив понимал. Не ныл на каждом углу.
Командир ткнул сигаретой в его сторону:
— Командир — это не тот, кто громче всех орёт. Это тот, за кем люди пойдут, даже если у них сил вообще не осталось.
Несколько секунд в кубрике стояла тишина.
— Ну что? Возражения имеются?
Внутри у Бахыча сейчас ликовала каждая клетка. Командиры ему верят. Ему. Задроченному доходяге.
— Я согласен.
— Вот и отлично. Едешь вместе с Лёвой.
— Лёвой?! Так у него же полтора года службы!
— Вот там и разберётесь сколько у кого службы. Всё, свободен. Иди радуйся вместе с ним.
После разговора с командиром выяснилось, что в учебку отправляют ещё нескольких человек из «банды». Среди этих счастливчиков оказались: Давид, Берёза, Лёлик и Бык.
До отъезда оставалась неделя. Эти семь дней пролетели неожиданно быстро.
Обычно время на службе тянется старой жвачкой — медленно, липко и бесконечно. Но стоило появиться настоящему событию, как дни внезапно начали стремительно бежать.
Каждый вечер Бахыч всё чаще смотрел вокруг. На знакомые койки. На родные стены казармы. На лица товарищей. Странно было осознавать, что ещё недавно он ненавидел это место. Ненавидел подъёмы. Ненавидел приборки. Ненавидел бесконечные придирки.
А теперь внутри поселилось неприятное ощущение — будто уезжаешь не из части, а из родного дома.
День отъезда выдался холодным. Над бухтой висело серое зимнее небо. Ветер с моря привычно забирался под шинели.
На построении у причала всё выглядело буднично. Слишком буднично для таких вещей.
— Ну чё, Бахыч, — усмехнулся Бобёр, — не забудь, что для моряка одеть сапоги – это западло. Если оденешь их, то потом всю оставшуюся жизнь буду тебя звать «сапогом»!
— Да куда он от них денется нахер!
— Ага, — поддержал Голливуд, — портянки научись нормально заматывать.
— Пошли вы все на дно морское! — усмехнулся Бахыч.
Но улыбка получилась странной. Не весёлой. Они обнялись быстро. По-мужски. Без лишних слов.
Только перед самым уходом Голливуд неожиданно сказал:
— Слушай.. возвращайся нормальным, а не таким пизданутым, какими обычно оттуда возвращаются.
— Это как?
— Ну.. не охуевшим младшим командиром.
Все засмеялись. А потом вдруг замолчали.
Когда катер достиг середины бухты, Бахыч повернулся в сторону причала. Его дружбаны стояли всё там же. Маленькие фигуры. Бобёр махал рукой. Голливуд что-то кричал. Залищён стоял молча и делал вид, будто ему вообще нет ни до чего дела.
А потом остров начал медленно исчезать в вечерней дымке.
Через несколько часов поезд уже мерно стучал колёсами. Лёва давно спал, развалившись у себя на полке. Остальные изредка перебрасывались короткими фразами.
За окном мелькала зимняя темнота. Редкие станции. Фонари. Деревья. Сёла.
Бахыч сидел молча. Впервые за весь год ему не нужно было бежать. Не нужно было строиться. Не нужно было отжиматься. Не нужно было спешить.
И потому мысли сами начали приходить одна за другой. Он вспомнил первый день. Вспомнил страх перед неизвестностью. Вспомнил Гайдаржи и Крыла. Вспомнил Тендру. Ночные караулы. Разборы «полётов». Смех. Глупые разговоры. Дружбу. Боль. Победы над собой.
Он вдруг понял странную вещь. Тогда, год назад, на остров приехал совсем другой человек. Тот Бахыч был не таким, как сейчас. Обижался. Жалел себя. Пытался искать справедливость.
А сейчас.. Сейчас он почему-то спокойно смотрел в окно и понимал: жизнь вообще редко бывает справедливой. Она просто течёт непрерывным потоком вперёд. А человек, как упавший в неё лист, либо попадает в прибрежную тину, либо следует вместе с течением в неведомые дали.
Он невольно улыбнулся. Потому что впервые за долгое время почувствовал себя сильнее. Не телом. Нет. Душой.
Поезд продолжал стучать: тук.. тук.. тук.. Будто отсчитывал что-то новое.
Будущие старшины ещё не знали, что впереди их ждут другие встречи и знакомства. Другие законы. Другие испытания. И что однажды им придётся вернуться обратно. Но уже совсем другими людьми.
Бахыч посмотрел в чёрное окно. Там отражался незнакомый человек.
Поезд уходил всё дальше. А впереди начиналась дорога, полная ярких впечатлений и событий…
Конец первого тома
Если роман отозвался — нажмите на сердце.