В сущности, коллектив посольства представлял собой уменьшенную копию большой страны, только помещённую за высокий забор и снабжённую дипломатическими привилегиями. Здесь имелись свои мудрецы и спорщики, праведники и интриганы, трудоголики и люди, годами успешно скрывавшие от окружающих род своих занятий. Здесь дружили, ссорились, мирились, завидовали, помогали друг другу и знали о ближнем немного больше, чем тому хотелось бы.
Но ярких и самобытных людей в посольстве всё-таки было больше, чем полагалось по статистике. Возможно, обычные граждане просто не соглашались надолго уезжать в страну, где малярийный комар считался досадной бытовой мелочью, а ближайший приличный магазин находился в соседнем государстве.
Одной из самых заметных фигур был техник посольства Виталий Желтобрюхов — для начальства Виталий Александрович, для сослуживцев Виталик, а для жителей нескольких окрестных деревень просто Витоль.
Выходец из южных районов России, потомок вольных казаков и неисправимый оптимист, он был коренаст, широкоплеч и прочно посажен на сильные и крепкие ноги, словно природа заранее готовила его не к дипломатической службе, а к многолетней борьбе с засорившимися трубами, перегоревшей проводкой и прочими проявлениями международной нестабильности. Над открытым загорелым лицом торчал непокорный каштановый чуб, который не удавалось пригладить ни водой, ни расчёской, ни требованиями протокола.
Желтобрюхов обладал редким даром относиться к любой поломке как к личному вызову. Если в посольстве переставал работать кондиционер, Виталик не просто ремонтировал его — он вступал с агрегатом в принципиальное противоборство и рано или поздно добивался безоговорочной капитуляции противника. После этого кондиционер начинал холодить с удвоенной силой, правда, иногда вместе с ним неожиданно выключался свет в соседнем здании.
В распоряжении Желтобрюхова имелись пассатижи, изолента, разводной ключ и твёрдая уверенность, что при грамотном применении этих четырёх средств можно восстановить всё: от протекающего крана до российско-задонских отношений. К технике он обращался ласково, почти по-отечески, однако на особенно упрямые приборы переходил к выражениям, которые не рекомендовалось использовать даже в закрытой дипломатической переписке.
Говорил Виталик громко, смеялся ещё громче и появлялся всегда так, будто только что вернулся с удачно завершённой спасательной операции. Лицо его почти постоянно озаряла открытая мальчишеская улыбка, а хорошее настроение выплёскивалось на окружающих с таким напором, что сопротивляться ему было бесполезно. Даже серьёзный консул Бибов после пятиминутного разговора с Желтобрюховым начинал выглядеть человеком, которому сообщили если не хорошую новость, то хотя бы об отмене плохой.
Имелась у Виталия Александровича и ещё одна особенность: он совершенно не умел приглашать. Он назначал. Если Желтобрюхов говорил: «В субботу поедем на рыбалку», вопрос о том, хотел ли собеседник ехать, считался уже рассмотренным и решённым в его отсутствие.
Поэтому, ворвавшись однажды утром в кабинет молодого атташе с отвёрткой в нагрудном кармане и загадочно пахнущими соляркой руками, он без всякого вступления объявил:
— Так, Родион Сергеевич, сегодня едем на охоту. Выезжаем сразу после заката. Поэтому в течение дня советую особо не перенапрягаться. Вернёмся только завтра утром.
Произнесено это было тоном человека, который не делился планами, а зачитывал приказ министра иностранных дел, уже согласованный с президентом Задонии и Совбезом ООН.
Родион слегка опешил.
— Виталь, я вообще-то не охотник. Да и ружьё в руках никогда не держал.
— Не дрейфь, юноша! — отмахнулся Желтобрюхов. — Ружьё я тебе доверю только после подробнейшего инструктажа. Я всё-таки техник, а не душегуб. А вообще ты мне нужен не для этого. Для начала будешь водителем.
Родион неопределённо пожал плечами. Его новый коллега уже давно, без ведома самого Родиона, зачислил молодого атташе в категорию близких друзей и совершенно не допускал мысли, что близкий друг способен отказаться от столь почётного приглашения.
По глубокому убеждению Желтобрюхова, каждый сотрудник посольства в здравом уме только и мечтал однажды отправиться с ним на охоту. Тех, кто не мечтал, Виталик, по всей видимости, относил к людям, нуждавшимся в дружеской помощи и принудительном расширении кругозора.
Ну что ж, охота так охота. Родион молча кивнул, даже не подозревая, что предстоящая ночь заставит его совершенно иначе взглянуть и на охотников, и на животных, и, возможно, на самого себя.
Всего в тридцати или сорока километрах от столицы первозданная африканская природа полностью поглощала любого путешественника. Здесь уже ничто не напоминало о существовании цивилизации. Ни огней, ни домов, ни телефонных вышек. Только едва заметная колея, уходящая через бескрайнюю саванну, и абсолютная, всепоглощающая темнота.
Она была настолько густой и осязаемой, что порой казалось — протяни руку, и коснёшься её ладонью. От этого становилось немного не по себе. Где-то рядом существовал огромный живой мир, но увидеть его было невозможно.
Однако саванна вовсе не спала. Из высокой травы доносился стрёкот невидимых насекомых. Где-то вдали тревожно вскрикивали ночные птицы. Иногда ветер доносил странные шорохи, происхождение которых Родион предпочитал не выяснять. А над головой раскинулось такое звёздное небо, какого он никогда не видел ни в Москве, ни в Европе.
Казалось, сама Африка внимательно наблюдает за двумя людьми, вторгшимися в её ночные владения.
Для охоты Желтобрюхов взял свой служебный пикап, который обычно использовал для перевозки инструментов, строительных материалов и всевозможных вещей, назначение которых понимал только он сам. В посольстве ходили слухи, что в кузове можно было найти всё — от запасного смесителя до двигателя неизвестного происхождения. Сегодня Виталик выгрузил из машины большую часть мирного ремонтного арсенала и превратил кузов в охотничью засаду.
Сам Виталик расположился там с ружьём и прожектором, чувствуя себя если не африканским следопытом, то как минимум героем приключенческого фильма.
Задача Родиона оказалась довольно простой. Он должен был медленно вести машину по накатанной дороге, пока его товарищ внимательно вглядывался вперёд, туда, куда бил яркий луч прожектора, установленного на крыше пикапа.
Какое-то время всё было спокойно. Родион даже начал подозревать, что его товарищ выбрал для охоты не самое подходящее время. Ну кто в здравом уме станет разгуливать по саванне среди такой темноты? Однако очень скоро выяснилось, что местные обитатели придерживались на этот счёт совершенно иного мнения.
Сначала в луче прожектора мелькнул первый кролик. Он стремительно пересёк дорогу и тут же исчез в темноте.
Потом появился второй. Этот почему-то решил не сворачивать в сторону, а побежал прямо по дороге перед машиной. Родион даже немного удивился. Казалось бы, вокруг бескрайняя саванна. Беги куда хочешь. Но бедолага словно загипнотизированный мчался вперёд по освещённой колее, не желая сворачивать ни вправо, ни влево.
— Сворачивай же… — неожиданно для самого себя тихо пробормотал Родион.
Но кролик продолжал бежать. Над самой головой оглушительно громыхнул выстрел. Кролика подбросило вверх. Он несколько раз перевернулся в воздухе и безжизненно упал на землю.
Пикап остановился. Желтобрюхов выскочил из кузова с такой скоростью, будто всю жизнь только этим и занимался. Через несколько секунд он уже возвращался обратно, держа добычу за длинные уши. На его лице сияла совершенно мальчишеская улыбка.
— С почином вас, Родион Сергеевич! Вот видите, а говорили, что охотиться не умеете.
Родион тоже попытался улыбнуться. Но радости в этой улыбке почти не было. Глядя на безвольную тушку животного, он вдруг поймал себя на мысли, что второй раз на такую охоту, скорее всего, не поедет.
Следующий час они продолжали колесить по ночной саванне. Кролики появлялись один за другим. Будто сама природа по каким-то непонятным причинам выводила их на освещённую дорогу навстречу охотнику.
Один из них оказался особенно проворным. Он не подпускал машину близко, но и сворачивать не собирался. Желтобрюхов долго ждал подходящего момента, а затем всё-таки выстрелил. Попал. Но не убил.
Когда Родион подъехал ближе, они вышли из машины. Раненый кролик отчаянно прыгал на одном месте. Наверное, он попытался бы убежать. Но несколько дробин уже нашли свою цель, и каждое движение причиняло ему новую боль.
И вдруг Родион услышал его крик. Это был обычный звериный крик. Наверное. Но в тот момент молодому дипломату показалось совсем другое. Ему почудилось, что кролик кричит человеческим голосом. Голосом, полным ужаса и отчаяния. Голосом живого существа, которое очень хочет жить. И Родион готов был поклясться, что понимает каждое слово. «Не убивайте меня… Пожалуйста… Не убивайте…»
По спине пробежал холодок. Он смотрел на несчастное животное и впервые за всю ночь почувствовал острый стыд от собственного участия в происходящем. Ему даже захотелось поднять кролика на руки, отвезти в город, найти ветеринара и каким-то чудом всё исправить.
Но новый выстрел оборвал мучения зверька. Саванна вновь погрузилась в тишину. Только теперь эта тишина уже не казалась красивой. Она стала тяжёлой.
Желание продолжать охоту исчезло окончательно. Однако подводить Желтобрюхова Родион не хотел. Поэтому он снова сел за руль и молча повёл машину вперёд. Он пытался убедить себя, что так устроен мир. Что именно так охота и должна выглядеть. Что люди охотились тысячи лет. Что это естественно. Но почему-то эти доводы не помогали. Угрюмый Родион продолжал вести пикап по тёмной саванне. А где-то в глубине его сознания всё ещё звучал голос: «Не убивайте меня, пожалуйста…»
Импала. Грациозная антилопа африканской саванны стояла у самой обочины дороги, наполовину скрывшись в зарослях кустарника. В серебристом свете прожектора её тонкий силуэт казался почти нереальным. Она замерла, надеясь, что темнота и неподвижность сделают её невидимой. Хорошее укрытие. По мнению самой импалы.
Но не по мнению Желтобрюхова. Опытный взгляд охотника мгновенно выхватил животное из окружающей темноты. Снова прогремел выстрел. Грохот прокатился над притихшей саванной, словно раскат далёкого грома.
Когда Родион подошёл ближе, он сразу понял: Желтобрюхов прекрасно знал, что одним выстрелом не убьёт такое крупное животное. Импала была ещё жива. Охотник стремительно подскочил к ней и прижал к земле. Но лань даже не пыталась вырваться. Сил на борьбу уже не осталось. Дробь вошла неглубоко, но десятки свинцовых шариков причиняли страшную боль. Всё тело животного мелко вздрагивало, словно от озноба.
Родион остановился рядом и вдруг встретился с ней взглядом. Свет фонаря выхватил из темноты её глаза. Нет, это были не просто глаза животного. По крайней мере, в тот момент ему так не казалось. Он видел перед собой живое существо, которое понимало гораздо больше, чем принято думать людям.
Импала молчала. В отличие от раненого кролика она не кричала и не металась. Она просто смотрела. Спокойно. Устало. И от этого становилось ещё тяжелее. Родион готов был поклясться, что в уголках её глаз блестела влага. Может быть, это был всего лишь свет фонаря. Может быть. Но ему казалось, что это слёзы. Слёзы боли. Слёзы страха. Слёзы обиды на мир, в котором жизнь может оборваться так внезапно и так несправедливо.
На несколько секунд всё вокруг словно замерло. Саванна притихла. Смолкли насекомые. Даже ветер перестал шевелить траву. И только дыхание умирающего животного нарушало эту странную тишину.
Желтобрюхов достал нож. Одним быстрым движением он перерезал лани горло. Это был поступок человека, который хотел прекратить мучения животного как можно быстрее.
Страдания закончились. Но Родиону показалось, что глаза импалы ещё долго смотрели куда-то в бесконечную африканскую ночь.
— Послушай, Виталя, — наконец произнёс он. — А зачем тебе всё это?
Желтобрюхов молча вытер нож о траву и убрал его в ножны.
— Неужели тебе их не жалко?
Несколько секунд охотник не отвечал. Он смотрел на неподвижную импалу так, словно сам искал нужные слова.
— Жалко, — тихо сказал он. — Конечно, жалко.
Такого ответа Родион почему-то не ожидал.
— Тогда зачем?
Желтобрюхов тяжело вздохнул.
— Не знаю, старик. Наверное, потому что человек всегда охотился. Ты думаешь, мне приятно на это смотреть? Нет. Но и притворяться, будто смерть существует только в телевизоре, тоже не получается.
Он немного помолчал.
— Знаешь, что меня всегда успокаивает?
— Что?
— То, что в этой саванне у каждого есть свой охотник. Если не я, то лев. Если не лев, то гиены. Если не гиены, то болезнь или засуха.
Он поднял взгляд на тёмный горизонт.
— Здесь все друг друга едят. Мир так устроен.
Родион ничего не ответил. Ему казалось, что такой ответ одновременно был и правдой, и неправдой.
После импалы Желтобрюхов больше не стрелял. Ни по кроликам, ни по косулям, ни по другим животным, которые ещё несколько раз появлялись в луче прожектора. Он перебрался в кабину и молча сел рядом с Родионом. Некоторое время они ехали без единого слова.
А вокруг них медленно дышала огромная ночная саванна, равнодушная и мудрая, пережившая миллионы рождений и смертей задолго до появления человека.
Где-то далеко за горизонтом появилось едва заметное золотистое сияние. Ночь нехотя отступала, уступая место новому дню. Темнота постепенно растворялась, и окружающий мир вновь обретал свои очертания.
Сначала из мрака проступили силуэты деревьев. Потом показались заросли кустарника. Затем стали различимы высокая трава и бесконечные просторы, уходящие к самому горизонту. Саванна словно открывала глаза после короткого сна.
В первых лучах рассвета она выглядела удивительно красивой и мирной. Трудно было поверить, что всего несколько часов назад здесь звучали выстрелы и проливалась кровь.
Остановив машину на небольшой поляне возле озера, Желтобрюхов молча начал натягивать высокие резиновые штаны. Впереди был заключительный этап охоты — утки, гуси и прочая водоплавающая дичь, обитавшая среди камышей.
Второе ружьё и запасные штаны, предусмотрительно приготовленные для Родиона, так и остались лежать в кузове пикапа.
— Может, всё-таки составишь компанию? — без особой надежды спросил Виталик.
Родион отрицательно покачал головой.
— Нет, Виталь. Я лучше здесь посижу.
— Ну как знаешь.
Охотник пожал плечами и направился к озеру. Родион устроился возле машины. Перед ним расстилался удивительный пейзаж. Над водой клубился лёгкий туман. В камышах перекликались птицы. Где-то совсем рядом плеснула рыба. А первые лучи солнца уже начали окрашивать саванну в золотистые и розовые оттенки.
На несколько минут он даже забыл о ночной охоте. Но внезапно утреннюю тишину разорвал выстрел. Потом ещё один. И ещё. Неутомимый добытчик продолжил древний и бесконечный спор человека с природой.
Через некоторое время Желтобрюхов появился из камышей с двумя крупными гусями в руках. Он деловито подошёл к машине и забросил добычу в кузов. Родион молча проводил птиц взглядом. Не было в его душе ни возмущения, ни злости. Лишь какая-то тихая грусть. Словно за одну ночь мир стал немного сложнее, чем был раньше.
Наконец охота закончилась. Друзья начали собирать вещи. Именно в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное. Один из гусей вдруг шевельнулся. Потом резко вскочил на ноги. Несколько секунд птица растерянно смотрела по сторонам, словно сама не могла поверить в своё возвращение к жизни. А затем изо всех сил бросилась бежать в сторону спасительных камышей.
— Да что ж такое сегодня творится! — искренне возмутился Желтобрюхов.
Он схватил ружьё и бросился следом.
Картина, открывшаяся Родиону, выглядела одновременно смешной и печальной. По залитой утренним солнцем поляне мчался огромный гусь. А следом за ним бежал взрослый мужчина с ружьём. Гусь отчаянно боролся за свою жизнь. Он петлял, менял направление, неожиданно ускорялся и каким-то чудом ухитрялся уходить от выстрелов.
Один промах. Второй. Третий. Словно сама судьба решила дать ему ещё несколько лишних минут жизни.
На какое-то мгновение Родион даже поймал себя на мысли, что болеет за этого упрямого беглеца. Казалось, ещё немного — и птица доберётся до камышей. Ещё немного — и спасётся. Но чуда всё-таки не произошло. Шестой выстрел оказался точным. Гусь дёрнулся и затих. Над поляной снова воцарилась тишина.
Желтобрюхов поднял добычу и медленно пошёл обратно.
А Родион вдруг подумал о том, что желание жить, наверное, одинаково сильно у всех существ на земле. И у человека. И у гуся. И у лани. И у маленького кролика, которого он так и не мог забыть.