Утро выдалось такое, какое в Задонии обычно обещает либо необыкновенно хороший день, либо государственный переворот. Небо над Мабудой сияло без единого облачка. Солнце ещё не успело раскалить город, на мокрых после ночного дождя листьях дрожали капли, а с океана тянуло свежестью и солью. Даже улицы, недавно пережившие погромы, сегодня выглядели примирившимися с жизнью. Рабочие закрашивали копоть на стенах, торговцы поднимали ставни, женщины расставляли корзины с фруктами, а дети гоняли по обочине облезлый футбольный мяч, словно никакой политики в мире вообще не существовало.
Родион остановил «Бегемота» перед входом в гостиницу и ещё раз посмотрел на машину со стороны. К торжественному дню автомобиль подготовили основательно. Его отмыли, отполировали, подкрасили наиболее заметные боевые раны и украсили белыми лентами. На капоте возвышалась композиция из цветов, а к запасному колесу кто-то привязал две жестяные банки с надписями «Жених» и «Осторожно, невеста».
Сбоку красовалась новая надпись: «Дипломатический транспорт. Движется исключительно по взаимному согласию сторон».
Голяков, занимавшийся украшением машины, уверял, что это придаёт мероприятию международный статус.
Виталий Александрович Желтобрюхов пошёл ещё дальше. Он отрегулировал карбюратор, проверил тормоза, заменил один подозрительный шланг и установил под передним сиденьем огнетушитель.
— Свадьба свадьбой, — объяснил он Родиону, — а техника должна быть готова ко всему. Семейная жизнь — она ведь как африканская дорога: сначала ровно, потом яма, потом коза, потом неизвестно откуда вооружённые люди.
Родион тогда посмеялся. Сегодня ему было не до смеха. Он поправил галстук, посмотрел на часы и в десятый раз проверил, на месте ли кольца. Кольца лежали во внутреннем кармане пиджака, но после каждой проверки возникало подозрение, что именно сейчас они могли исчезнуть.
Юля вышла из гостиницы через несколько минут. Родион видел её в разных обстоятельствах: смеющейся, сердитой, усталой, растрёпанной после бессонной ночи, сосредоточенной, когда она отстаивала своё решение, и беспомощно прекрасной в тот момент, когда впервые призналась ему в любви. Но сейчас он смотрел на неё и не мог найти ни одного подходящего слова.
Юля остановилась на ступеньках в лёгком белом платье, с небольшим букетом в руках. Волосы были собраны, лишь один непослушный локон падал ей на щёку. Она улыбалась, но в глазах пряталось то же волнение, которое Родион безуспешно пытался скрыть за галстуком.
— Ну? — спросила она.
— Что — ну?
— Ты должен что-нибудь сказать.
— Я всё забыл.
— Даже зачем приехал?
— Это помню.
— Уже хорошо. Значит, регистрацию можно проводить без переводчика.
Он открыл перед ней дверцу.
— Гражданка Чичигина, пройдёмте!
— Пока ещё гражданка Чичигина, — уточнила Юля, усаживаясь. — Всё в этом мире меняется, как и ваша международная обстановка.
«Бегемот» тронулся, волоча за собой жестяные банки. Они загрохотали по асфальту с таким звуком, словно за автомобилем двигалась механизированная дивизия. Прохожие оборачивались. Кто-то махал руками, кто-то улыбался, а один полицейский вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь. Возможно, он решил, что начался государственный визит. В Задонии свадьбы, похороны, военные парады и прибытие иностранных делегаций порой выглядели удивительно похоже.
Родион ожидал, что у ворот посольства их встретят коллеги. Не обязательно с оркестром. Он был согласен даже на Голякова с автомобильным клаксоном. Но ворота оказались закрыты.
После короткого сигнала створка медленно поползла в сторону. Из посольства вышел Поляков. Он был без кителя, с помятым лицом и смотрел на молодожёнов так, будто они разбудили его в середине тяжёлой дипломатической ночи.
— Доброе утро, Володя! — поприветствовал его Родион. — А где все?
Поляков зевнул.
— Кто все?
— Сотрудники посольства.
— Уехали.
— Куда?
— На море.
Родион не сразу понял смысл услышанного.
— Как — на море?
— Коллективный выезд, — сообщил Поляков. — По распоряжению посла. Укрепление здоровья, сплочение коллектива и моральное восстановление после кризиса.
— Сегодня?
— Сегодня.
— В день нашей регистрации?
Поляков пожал плечами:
— Я послу то же самое сказал.
— И что он ответил?
— Что регистрация является частным делом двух совершеннолетних граждан, а море — стратегическим ресурсом всего коллектива.
Юля сжала руку Родиона.
— Ничего, — тихо сказала она. — Главное, что мы вместе.
Но Родиону стало горько. Он понимал, что у всех накопилась усталость, что люди давно не отдыхали, что последние дни выжали из посольства все силы. И всё же надеялся увидеть рядом тех, с кем прошёл через этот сумасшедший год.
Поляков наклонился к окну:
— Ты машину у административного корпуса оставь. К консульскому отделу проезда нет.
— Почему?
— Технические причины.
— Какие ещё причины?
— Ремонт. Тараканы наступают. Желтобрюхов говорит, что это происки оппозиции и габдонцев.
Он отступил в сторону, пропуская автомобиль, и вдруг добавил:
— Поздравляю, кстати.
— Спасибо, — мрачно ответил Родион.
— Счастья, здоровья, и чтобы без вызова оперативной группы.
«Бегемот» въехал на территорию посольства. Повсюду царила тишина. Не было слышно ни голосов, ни шагов, ни привычного грохота кастрюль с кухни. Пустовала стоянка. Окна административного здания были закрыты. Даже флаг на флагштоке висел неподвижно, словно тоже отправился на коллективный отдых, но забыл снять себя со службы.
Родион помог Юле выйти.
— Странно, — сказала она.
— Что именно?
— Всё. Обычно здесь даже в выходной кто-нибудь спорит, что-нибудь ломается или хотя бы Желтобрюхов кого-нибудь учит жить.
Они прошли к консульскому отделу. Дверь была заперта. На ней висело объявление, отпечатанное крупными буквами: «КОНСУЛЬСКИЙ ОТДЕЛ ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ. ТАРАКАНЫ ПЕРЕГРЫЗЛИ ВСЕ ПРОВОДА. ПО СРОЧНЫМ ВОПРОСАМ БУДУ ПРИНИМАТЬ В БЕСЕДКЕ. ВРЕМЯ УТОЧНЮ ПОЗЖЕ. ПО ПУСТЯКАМ НЕ БЕСПОКОИТЬ. ВСЕ ПЛАНОВЫЕ РЕГИСТРАЦИИ ДОКУМЕНТОВ ПЕРЕНОСЯТСЯ НА НЕОПРЕДЕЛЁННОЕ ВРЕМЯ».
Ниже от руки было приписано:
«Тараканы разыскиваются».
Ещё ниже кто-то дописал другим почерком:
«Вознаграждение гарантируется!».
— Что это значит? — растерянно спросила Юля.
Родион сорвал объявление и прочитал его ещё раз, будто надеялся, что со второго раза тараканы передумают и провода восстановятся сами.
— Это значит, что Алексей Евгеньевич во время революции немного переутомился.
Юля попыталась улыбнуться, но улыбка получилась невесёлой.
Жених и невеста неуверенной поступью направились к беседке. Территория посольства казалась непривычно большой. Под ногами шуршали листья. Где-то за оградой кричали птицы. Из фонтана на них с ленивым любопытством смотрела ящерица.
— Прости, — сказал Родион.
— За что?
— Я хотел, чтобы всё получилось по-настоящему. Чтобы были люди, музыка, поздравления…
— Родион, — остановила его Юля, — по-настоящему — это когда ты и я. Всё остальное — украшения.
В этот момент он понял, что именно ради этой женщины готов был пройти ещё одну Задонию и преодолеть ещё тысячу других препятствий, потому что она рядом.
У входа в беседку висел огромный кусок чёрного целлофана. На нём красной краской было написано: «РЕМОНТ. НЕ ВХОДИТЬ! ОПАСНО ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ!»
Родион замер.
— Они издеваются.
— Возможно, тараканы начали грызть не только провода, — предположила Юля.
— Я сейчас найду Бибова и сам перегрызу ему что-нибудь.
Он решительно схватил целлофан и рванул вниз. Материя упала. И в этот же миг раздался оглушительный взрыв аплодисментов и оглушительный крик нескольких десятков голосов.
— Ура-а-а!
— Горько!
— Молодые прибыли!
— Музыку!
Оркестр из трёх местных музыкантов грянул свадебный марш, ненадолго сбился на задонский военный гимн, но быстро исправился.
Перед Родионом и Юлей стояла большая и радостная толпа, в праздничных костюмах и счастливыми улыбками на лицах.
Беседка была украшена цветами, лентами и бумажными голубями. На лужайке быстро установили арку, оплетённую белыми и красными розами. Под навесом тянулись накрытые столы. На одном из них возвышался многоэтажный торт, возле которого, словно часовой у государственного объекта, стояла повариха.
В первом ряду улыбались Фома Спиридонович и Элла Германовна. Рядом находились сотрудники посольства: Бульбин, Глыбин, Заставин, Галкина, Ольга Ивановна, Людмила Дмитриевна, Голяков, Желтобрюхов и остальные коллеги.
Чуть дальше Родион увидел мать. Она прижимала ладонь к губам и плакала.
Рядом с ней стояли Чичигин и невесть откуда взявшиеся его однокурсники — Ксения, Николай и Иннокентий. Здесь же были Николай Родов с Кириллом, Бальтазар, Роза и районный авторитет Жоао. Представители северных племён Умбра и Звака скромно спрятались за собравшимися в праздничных одеждах. У края беседки притаился Богатырёв —человек, который всегда появлялся там, где это нужно.
Родион переводил взгляд с одного лица на другое и не верил своим глазам.
— Мама…
Она подошла к нему, обняла, потом тут же отстранила, чтобы посмотреть.
— Худой какой.
— Мам, я женюсь.
— Ты хоть поел перед свадьбой?
Она обняла Юлю:
— Спасибо тебе, девочка.
— За что?
— За то, что нашла его раньше, чем дипломатия.
Чичигин отвернулся и снял очки, чтобы протереть их. Хотя потом он украдкой тем же платком протёр и слёзы в уголках своих глаз.
— Александр Николаевич, — заметил Родион, — соринка?
— Да, — строго ответил Чичигин. — Африканская. Очень агрессивная.
Фома Спиридонович вышел вперёд.
— Господин атташе, — торжественно произнёс он, — ваше прибытие зарегистрировано. Опоздание составляет четыре минуты.
— Нас не пустили в ворота.
— Жалобы на действия коменданта принимаются только в письменном виде.
Поляков, уже переодетый в парадный китель, подал голос из-за спин гостей:
— Я выполнял приказ Фомы Спиридоновича!
— Вот видишь, — сказал посол. — У человека алиби.
Элла Германовна подошла к Юле, поцеловала её и поправила выбившийся локон.
— Не сердись на них, девочка. Мужчины решили устроить сюрприз.
— Получилось, — призналась Юля.
— Ещё бы не получилось. Я лично руководила.
Фома Спиридонович кашлянул:
— Насколько я помню, решение принималось коллективно.
— Конечно, Фома, — согласилась Элла Германовна. — Ты коллективно согласился со мной с первого раза.
Все засмеялись.
Из-за украшенной цветами стойки вышел консул. На нём был тёмный костюм, через плечо — лента цветов российского флага, а в руках он держал красную папку.
— Прошу занять места! — объявил он. — Консульское действие начинается. Опоздавшие на бракосочетание смогут обратиться в порядке общей очереди.
— А тараканы? — спросил Родион.
— Задержаны, — невозмутимо ответил консул. — Дают признательные показания.
— Провода они действительно перегрызли?
— Разумеется. Я лично составлял акт. Двое задержанных отказались его подписывать.
Бибов открыл папку и надел очки.
— Уважаемые граждане, гости, коллеги, родственники, друзья, представители дружественных племён и лица, чей официальный статус не известен никому…
Богатырёв едва заметно улыбнулся.
— Сегодня на территории Посольства Российской Федерации совершается важнейшее консульское действие. По степени ответственности оно уступает только выдаче паспорта человеку, который потерял предыдущий за три часа до вылета.
— Не уступает, — возразил Бульбин. — Паспорт можно восстановить.
— Ефим Никифорович, не подсказывайте молодым запасные варианты, — попросил консул.
Бибов посмотрел на Родиона:
— Гражданин Разумовский, согласны ли вы взять в жёны гражданку Чичигину и разделить с ней все радости, трудности, переезды, командировки, дипломатические приёмы и неизбежные разговоры о том, почему вы снова задержались на работе?
— Согласен.
— Подумайте ещё раз. Вам предоставляется возможность запросить дополнительные инструкции из Центра.
— Я согласен. Уверен, что Центр согласиться с моим выбором.
— Ответ принят и обжалованию не подлежит.
Бибов повернулся к Юле:
— Юлия, согласны ли вы стать женой Родиона и сопровождать его по жизни независимо от климатических условий, качества дорог, наличия электричества и внезапного появления в доме людей, которым срочно нужно обсудить государственную тайну?
— Согласна.
— Вот это женщина, — восхищённо сказал Желтобрюхов. — Даже про электричество не спросила.
— Виталий Александрович, — предупредила Элла Германовна.
— Молчу. У меня восхищение технического характера.
— На основании взаимного согласия сторон, — продолжил Бибов, — отсутствия возражений со стороны компетентных органов и наличия двух исправных колец прошу молодых расписаться.
Ольга Ивановна немедленно уточнила:
— Ручка казённая?
— Моя.
— Тогда пишите.
Родион взял ручку. Рука у него неожиданно дрогнула.
Юля заметила это и тихо сказала:
— Не волнуйся. Ты всего лишь ставишь самую важную подпись в своей жизни.
— Я об этом как раз и подумал.
Он расписался. Юля поставила свою подпись рядом. Кольца поднёс Бальтазар. На нём был настоящий костюм, явно купленный на вырост. Пиджак доходил почти до колен, зато сам Бальтазар держался с достоинством министра иностранных дел.
Родион надел кольцо Юле. Она — ему. Бибов закрыл папку.
— Объявляю вас мужем и женой. Теперь можете поздравить друг друга способом, который не требует нотариального заверения.
Родион обнял Юлю.
В этот момент исчезли и посольство, и гости, и долгие месяцы разлуки, и тревожные ночи, и все опасности, через которые им пришлось пройти. Остались только её глаза, тепло её рук и тихий шёпот:
— Теперь навсегда.
— Теперь навсегда.
Они поцеловались.
Мать Родиона заплакала уже не скрываясь. Чичигин снова снял очки и сердито протёр их платком.
— Опять пыль? — спросил Иннокентий.
— Да, соринка. Я грешным делом уже начал думать, что ни одна соринка не сможет выбить из моего глаза слезу.
Фома Спиридонович поднял руку:
— Товарищи, момент очень грустный! Я бы даже сказал очень несладкий! Поэтому предлагаю немедленно прекратить серьёзность. Горько!
— Горько! — подхватили гости.
Жоао крикнул громче всех, хотя значения русского свадебного обычая не понимал. Когда ему объяснили, он одобрительно кивнул:
— Хороший обычай. У нас жених должен подарить семье невесты корову.
— Поздно, — сказал Родион. — Я уже расписался.
— Тогда две коровы.
После поздравлений Юля встала спиной к гостям и подняла букет. Тот самый, который Родион подарил ей при встрече в гостинице.
Незамужние женщины оживились. Ксения отступила на шаг, Роза, наоборот, приготовилась ловить. Галкина сосредоточилась так, словно от результата зависело прохождение срочной ноты.
— Бросай левее! — крикнул кто-то.
— Правее!
— К центру!
— Девушки, соблюдайте официальный протокол! Не нужно придерживать рядом стоящих за платья! — потребовал Бибов.
Юля бросила букет. Цветы описали дугу, ударились о край матерчатого навеса, изменили направление и полетели в направлении Галкиной. Та совершила стремительный прыжок, перехватила букет у самой земли, прижала его к груди. И после этого совсем не в интеллигентной позе распласталась на лужайке. В этот момент все присутствующие увидели лицо самой счастливой женщины в мире.
— Я поймала! — закричала она. — Все видели?!
— Мощный прыжок, — подтвердила Ольга Ивановна.
— Люба, буду рекомендовать вас на должность вратаря в сборную Задонии. Уверен, что с таким потенциалом они дотянут до чемпионата мира. — Иронично заметил Бибов.
— Следующая свадьба моя!
— Сначала жениха найди, — вставила свои пять копеек повариха.
— Это уже технический вопрос.
Желтобрюхов поднял палец:
— Любой технический вопрос можно решить при наличии нужной детали.
— Виталий Александрович! — хором одёрнули его женщины.
— А я что? Я про запчасти.
После этого, счастливая Галкина весь остаток вечера подходила к гостям, показывала букет и сообщала:
— Следующая свадьба моя. Это не предположение, это утверждённый график.
Когда первый восторг улёгся, гостей пригласили к столу. Анна Семёновна готовилась к свадьбе трое суток. Столы ломились от русских, задонских и непонятно каких ещё национальностей блюд. Рядом с селёдкой под шубой стояли жареные бананы, возле холодца — острый соус, способный вернуть сознание даже покойнику, а огромный запечённый поросёнок соседствовал с тазом салата оливье.
Повариха обвела собравшихся властным взглядом:
— Сначала горячее. Потом разговоры.
— Мы хотели произнести тост, — сказал Фома Спиридонович.
— На голодный желудок? Это не очень хорошо!
— Вообще-то я посол.
— А я повар. За столом я командую.
Фома Спиридонович безропотно сел. Но первый тост всё-таки доверили ему —
после того как Анна Семёновна лично убедилась, что на тарелках у всех лежит горячее, а у посла под салфеткой не спрятан заранее приготовленный текст на шести страницах. Посол поднялся с бокалом и посмотрел на молодых.
— Дорогие Родион и Юля. За последний год мы все поняли одну простую вещь. Посольство — это не стены, не герб над входом и не дипломатическая почта. Посольство — это люди. Иногда упрямые, иногда бестолковые, иногда невыносимые…
— Фома, ты сейчас о ком? — спросила Элла Германовна.
— Исключительно о себе. Так безопаснее.
Гости рассмеялись.
— Но когда наступают тяжёлые времена, эти люди становятся семьёй. А сегодня наша семья стала больше. Я хочу выпить за то, чтобы вы всегда были друг для друга домом. Где бы вы ни оказались — в Москве, в Африке, посреди океана или в стране, название которой ещё не успели выучить в Министерстве иностранных дел. За вас!
— За молодых! – подхватили десятки голосов.
Бокалы взметнулись над столом. Элла Германовна не стала вставать. Она лишь перегнулась через стол к Юле и негромко сказала:
— Семейная жизнь с дипломатом требует терпения. Иногда муж будет возвращаться поздно и уверять, что задержался из-за чрезвычайной международной обстановки. Ты не спорь. Сначала накорми, потом он сам во всём признается.
— Элла! — возмутился посол.
— Фома, ты благодаря этой системе уже тридцать лет жив, здоров и почти счастлив.
— Почему почти?
— Нужно же к чему-то стремиться ещё!
Юля засмеялась, а Фома Спиридонович, сохраняя достоинство главы дипломатической миссии, молча положил жене на тарелку лучший кусок поросёнка.
Следующим поднялся Чичигин.
— В нашей работе принято считать, что серьёзные решения принимаются в больших кабинетах. Под портретами, флагами и с папками особой важности. Но самое важное решение в своей жизни человек принимает без советников. В тот момент, когда выбирает, с кем ему идти дальше. Родион, Юля, вы сделали свой выбор. Надеюсь, что он единственно верный.
Он выпил, не дожидаясь реакции гостей, и снова снял очки.
— Пыль? — шепнул Иннокентий.
— Замолчи, — сказала Ксения и тоже незаметно вытерла глаза.
Потом поднялась мать Родиона. Она держала слегка трясущийся бокал обеими руками и долго смотрела на сына, словно видела его одновременно в разном возрасте: мальчишкой с разбитыми коленями, угрюмым подростком, молодым дипломатом с первым чемоданом — и вот этим взрослым мужчиной, который сегодня так бережно держит за руку любимую женщину.
— Мать всегда думает, что её ребёнок ещё маленький, — сказала она. — Даже когда он уезжает на другой край света и начинает спасать чужие страны. Наверное, потому, что мы помним не только, каким он стал, но и каким был. Юля, теперь я спокойна. Не потому, что с Родионом больше ничего не случится. С ним обязательно что-нибудь случится — характер у него такой. Но теперь я знаю: ему есть к кому возвращаться. Я желаю вам одного: куда бы вас ни забросила жизнь, всегда возвращайтесь друг к другу.
Она не допила, поставила бокал и поцеловала сначала Юлю, потом сына. Родион обнял мать и вдруг снова почувствовал себя мальчишкой, которому простили всё заранее — и разбитое окно, и позднее возвращение, и дорогу длиной в половину мира.
На несколько секунд за столом стало тихо. Даже Анна Семёновна отвернулась к блюдам, хотя раскладывать там уже было нечего.
Первым тишину нарушил Бульбин. Он привстал с выражением человека, которому наконец предоставили трибуну, и развернул салфетку с набросанными на ней тезисами.
— Брак, товарищи, представляет собой сложный двусторонний механизм, основанный на взаимных обязательствах…
— Ефим Никифорович, — остановил его чей-то подвыпивший голос, — давайте без протокола.
— Кто утвердил данный регламент? — спросил Бульбин, направив свой слегка помутневший взгляд в бесконечность.
— Невеста.
Бульбин немедленно на секунду задумался:
— Родион, устремляя сейчас мой проницательный взгляд на вашу прекрасную пару я понимаю, что нам — ветеранам внешнеполитического фронта есть кем гордиться и не бояться будущего. Судьба России в надёжных руках. И я уверен, её ждут далеко не горькие времена в отличие от вашего горького поцелуя. Горько!
— Горькооо! – подхватили десятки восторженных голосов, которые заставили испуганно содрогнуться нескольких прохожих, мирно следующих по своим делам за забором посольства.
Остальные поздравляли молодых уже в водовороте малоуправляемого пиршества, находящегося в средней стадии опьянения.
Глыбин пожал Родиону руку так крепко, словно скреплял оборонный договор, а Юле поклонился с неожиданной старомодной галантностью. Заставин подарил им небольшой дорожный фонарь и сообщил, что тот работает от солнца, от сети и, при крайней необходимости, от ручной динамо-машины.
— Зачем нам три источника питания? — спросила Юля.
— Что-то мне подсказывает, что со способностями Родиона, руководство будет направлять именно туда, где тяжело. Возможно, даже, не в такие цивилизованные условия как в Задонии. Возможно, даже, туда где нет электричества. Поэтому, берите, потом добрым словом вспоминать будете.
Людмила Дмитриевна вручила молодым увесистую аптечку.
Ольга Ивановна — конверт, на котором было написано: «Непредвиденные расходы. Отчётность не требуется».
Галкина одной рукой обняла Юлю, потому что другая была занята пойманным букетом.
Голяков положил перед Родионом ключи от «Бегемота»:
— Теперь лучшая машина в посольстве. Сделали всё, что только можно было сделать. Ни гвоздя, ни жезла вам на семейном автобане!
Желтобрюхов принёс деревянный ящик с инструментами.
— Семейный набор, — объяснил он. — Молоток, пассатижи, отвёртки, изолента.
— А изолента зачем? — спросила Юля.
— Без неё ни одна семья долго не продержится. Иногда что-нибудь надо починить, а иногда — просто примотать, чтобы не болталось.
— Виталий Александрович, вы сейчас о технике?
— Разумеется. Я человек приличный. Особенно по праздникам.
Богатырёв дождался, когда возле него никого не останется, подошёл к молодым и протянул Родиону маленькую карточку без имени — только номер.
— Если понадобится помощь — звони.
— По семейным вопросам тоже? — спросил Родион.
Богатырёв посмотрел на Юлю, потом на него.
— По семейным сначала извиняйся. Если не поможет — тогда звони.
Родов, услышав слово «помощь», попытался выяснить, чем занимается Богатырёв. Получив ответ «логистикой», немедленно предложил ему перевозить рыбу.
— Я обычно перевожу товар, который сопротивляется, — пояснил Алексей Викторович.
Родов уважительно посмотрел на него:
— Есть проект наладить поставки в Россию львов, носорогов и бегемотов. Можем начать с крокодилов. Сугубо для частных зоопарков обеспеченных соотечественников.
Ксения, Николай и Иннокентий обняли молодых, и они все на один миг снова превратились в беззаботных студентов, полных надежд на будущее.
Когда шум немного стих, Бальтазар воспользовался этим и громким голосом произнёс:
— Родион — мой друг, — торжественно сказал он. — Когда он впервые пришёл на рынок, я сразу понял, что он хороший человек.
— Ты потребовал с меня два доллара, — напомнил Родион.
— Хороший человек должен уметь платить.
Роза потянула брата за рукав:
— Говори поздравление.
— Я говорю. Желаю, чтобы у вас было много детей.
Юля улыбнулась:
— Сколько?
Бальтазар задумался:
— Пять.
— Почему пять?
— Чтобы собрать футбольную команду.
— В команде одиннадцать игроков.
— Тогда одиннадцать.
— Сядь! — одновременно потребовали Родион и Юля.
— Подожди, — остановила его Роза. — Ты не закончил.
Бальтазар перестал улыбаться и посмотрел на молодых неожиданно серьёзно.
— Ещё я хочу, чтобы Родион никогда не уезжал совсем. Раньше хорошие люди приходили на наш рынок, покупали что-нибудь и уходили. А он вернулся. Пусть вы всегда возвращаетесь. Оба.
Он поднял стакан с соком. Его тост получился простым, немного нескладным и потому самым честным. За столом снова стало тихо. Юля подошла к Бальтазару и обняла его вместе с огромным пиджаком.
Жоао, положил тяжёлую ладонь на плечо Родиона. Никакой речи он произносить не стал, но его взгляд ясно сообщал: отныне Юля считалась членом семьи — со всеми правами, защитой и тем количеством родственников, которое разумному человеку лучше было не уточнять.
Умбра и Звака тоже обошлись без большого красноречия. Они подарили резной деревянный сундук из чёрного дерева.
— Что там? — спросила Юля.
— Семейный оберег.
Родион заглянул внутрь и увидел большую деревянную фигурку женщины с поднятой рукой и маленького мужчину, сидящего у её ног.
— Очень символично, — одобрила Элла Германовна. — Снимает все вопросы относительно старшинства в семье.
Через несколько часов, после начала приёма тонизирующих напитков, ранги гостей начали стираться сами собой. Даже Бульбин перестал поправлять тех, кто называл его просто Никифыч.
Музыканты перешли от свадебных мелодий к африканским зажигательным ритмам. Роза первой вытащила на площадку Бальтазара. К ним присоединились Ксения и Николай. Иннокентий тоже пытался повторять их движения, но танцевал так, словно отбивался от невидимых насекомых.
Глыбин танцевал с Людмилой Дмитриевной строго, сдержанно и по прямой, будто участвовал в строевом смотре.
— Расслабьтесь, — сказала врач.
— Я расслаблен.
— Тогда почему вы поворачиваетесь только через левое плечо?
— Привычка.
Бульбин пригласил Ольгу Ивановну. Через минуту они уже спорили, кто ведёт.
— В танце, как и в жизни, должен быть руководитель, — настаивал Бульбин.
— У вас две левые ноги, Ефим Никифорович. Здесь нужен не руководитель, а аудитор.
Галкина танцевала, не выпуская пойманного букета. Каждому новому партнёру она сообщала:
— Следующая свадьба моя.
После чего внимательно смотрела мужчине в глаза. К концу третьего танца свободные мужчины начали обходить её по большой дуге.
Родов долго сидел за столом, ел, пил и утверждал, что танцы не соответствуют его комплекции. Потом задонские барабаны ускорили ритм. Родов, увлекаемый чарующими звуками и приличным количеством принятого допинга, поднялся.
Беседка затихла.
Директор снял пиджак, поправил рубашку на животе и вышел к центральному столбу. Первые движения были осторожными. Затем музыка овладела им целиком. Он обхватил столб одной рукой, плавно обошёл вокруг него, качнул бёдрами и посмотрел на окружающих с выражением рокового мужчины.
— Колян! — попытался одёрнуть его Кирилл. — Может вальсом ограничишься!?
— Нет, столб меня понимает, как никто!
Родов совершил полный оборот, присел, выпрямился и провёл ладонью по столбу снизу-вверх.
Женщины завизжали от смеха.
— Вот это пластика! — восхитилась Ксения.
— Морская выучка, — объяснил Родов. — На палубе главное — держаться за что-нибудь надёжное.
Кирилл предпринял ещё одну попытку.
— Пойдём за стол.
— Не мешай чувствам!
— Это столб!
— Любовь не выбирают!
После этих слов Родов попытался выполнить сложный поворот, потерял равновесие и был подхвачен Заставиным и Богатырёвым.
Повариха защищала торт до последнего.
— Рано! — говорила она каждому, кто приближался с тарелкой.
— Когда будет можно? — с нетерпением спрашивали гости.
— После горячего.
— Мы горячее уже ели.
— После второго горячего.
— И второе ели.
— Значит, после моего разрешения.
Торт вынесли ближе к вечеру. Родион и Юля вместе взялись за нож.
— Осторожнее, — предупредила Ольга Ивановна. — Он дорогой.
— Насколько? — заинтересованно спросил посол.
— Вам лучше не знать.
— Почему?
— Чтобы праздник не портить.
Ближе к закату праздник стал тише. Старшие вернулись за стол, молодёжь продолжала танцевать. Музыканты играли уже без прежнего азарта, но тепло и легко. Над посольством зажглись фонари. В их свете белые ленты шевелились от океанского ветра, а бумажные голуби казались живыми.
Мать Родиона сидела рядом с Юлей и показывала ей старые фотографии, которые неизвестно как уместились в маленькой сумочке. На одной Родион стоял в детском тазике совершенно голый и очень сердитый.
— Мам, — простонал он, увидев снимок.
— Юля должна знать, за кого вышла.
— Я уже расписалась. Поздно проводить проверку.
Чичигин заглянул через её плечо и впервые за весь день рассмеялся громко, не по-чиновьичьи. Потом отыскал снимок, где маленькая Юля сидела у него на шее, и молча протянул Родиону. Дети на этих двух фотографиях ещё ничего не знали друг о друге. Они жили в разных домах, плакали из-за разных обид и понятия не имели, сколько дорог им придётся пройти, чтобы однажды оказаться за одним свадебным столом в далёкой африканской стране.
Родион положил фотографии рядом.
— Надо сохранить, — сказал он.
— Всё сохранить невозможно, — тихо ответила мать. — Но главное постарайтесь.
Родион и Юля отошли к краю лужайки. Отсюда были видны все. Фома Спиридонович о чём-то спорил с Чичигиным и для убедительности рисовал пальцем что-то на скатерти. Элла Германовна слушала их с улыбкой человека, заранее знающего правильный ответ. Повариха накладывала Богатырёву добавку, невзирая на его отказ. Бульбин доказывал Зваке преимущества многосторонней дипломатии. Глыбин помогал Родову найти пиджак, который всё это время висел у того на спине. Людмила Дмитриевна измеряла Полякову пульс, потому что он уверял, будто способен ещё есть и пить. Галкина показывала букет очередному испуганному холостяку. Голяков и Желтобрюхов стояли возле «Бегемота».
— Украшения выдержали, — с гордостью говорил Голяков.
— Потому что я крепил, — похвастался Желтобрюхов. — Только банки оторвало.
— Где?
— Где-то по дороге.
— Надеюсь, никого не убило.
— Они пустые. Максимум кого-нибудь женило.
Бальтазар, Роза и Кирилл носились вокруг беседки. Ксения танцевала с Жоао, Николай фотографировал их, а Иннокентий объяснял Умбре разницу между русской свадьбой и совещанием.
— На свадьбе сначала пьют, потом спорят, — говорил он. — А на совещании сначала спорят, потом всё равно пьют.
— А решения, когда принимают? — спросил Умбра.
— На следующий день. Если вспомнят вопрос.
Юля положила голову Родиону на плечо.
— Ты расстроился, когда решил, что никто не пришёл?
— Очень.
— А я почти поверила в тараканов.
— В наших посольствах начинаешь верить во всё, даже в то, чего никогда не может произойти.
Она рассмеялась.
— Знаешь, чего я боялась больше всего? — спросила она.
— Что никто не придёт?
— Нет. Что ты опять решишь сначала спасти мир, а уже потом подумать о нас.
Родион помолчал. Ещё недавно он бы нашёл красивый ответ — про долг, службу и обстоятельства, которые всегда выше личного. Теперь эти слова казались ему не ложью, но только частью правды.
— Мир большой, — сказал он. — Весь я всё равно не спасу.
— Наконец-то разумная оценка своего потенциала.
— Но один маленький мир постараюсь.
— Какой?
Он накрыл ладонью её руку.
— Наш.
Родион посмотрел на собравшихся людей. Они были очень разными. Дипломаты и рыбаки, чиновники и охотники, русские и задонцы, люди из Москвы, Мабуды, северных племён и далёких приморских городов. У каждого была своя судьба, свой характер, свои странности и свои причины оказаться сегодня здесь. Ещё совсем недавно их разделяли должности, расстояния, границы и государственные интересы. А сейчас они сидели за одним столом, делили хлеб, смеялись над одними шутками и радовались счастью двух людей так, будто оно принадлежало им всем.
Музыка снова заиграла. На этот раз медленно и тихо.
Родион протянул Юле руку:
— Потанцуем, Разумовская?
Она вложила ладонь в его ладонь.
— Потанцуем, Разумовский.
Они вышли на середину лужайки. Постепенно к ним присоединились остальные. Фома Спиридонович обнял Эллу Германовну. Глыбин снова повёл Людмилу Дмитриевну — теперь уже не по уставу. Бульбин перестал спорить с Ольгой Ивановной и позволил ей руководить. Даже Родов решил изменить столбу и пригласил повариху.
— Только без глупостей, — предупредила она.
— Я серьёзный мужчина.
— Я видела, как ты со столбом серьёзничал.
Над беседкой вспыхнули гирлянды. Океанский ветер донёс запах цветов, моря и ещё тёплого хлеба. Где-то за оградой шумела вечерняя Мабуда — город, который пережил страх, огонь и чужую алчность, а теперь понемногу возвращался к обычной жизни.
Родион танцевал и чувствовал Юлину ладонь в своей. Когда-то ему казалось, что взросление — это умение обходиться без чужой помощи, не показывать страха и отвечать за всё самому. Задония научила его другому. Человек становится сильнее не тогда, когда ему никто не нужен, а когда он перестаёт бояться нуждаться в других — любить, доверять, возвращаться.
Сегодня в посольстве никто не составлял телеграмм, не просчитывал риски и не спасал государство. Сегодня здесь просто праздновали любовь. И, пожалуй, это было самое важное дело, которое им довелось сделать вместе.