17-я бригада. Глава 4. Даже не духи

Как ни странно, хотя срок службы начинается со дня призыва, полноценными военнослужащими призывники становятся только после принятия Присяги на верность Родине — Союзу Советских Социалистических Республик. Именно после этого у них появляется первое статусное, пусть и неформальное, прозвище — «дух».

Флот сам по себе соткан из традиций. Моряки — люди суеверные. Трудно сказать, когда и какие из этих традиций возникли первыми, однако с уверенностью можно утверждать: как и любой устав, написанный кровью, традиции имеют под собой вполне конкретные основания. За каждой из них стоят реальные события, случаи и ситуации, которые в своё время стали отправной точкой для их закрепления во флотской среде.

Если провести аналогию, то традиции флота — это своего рода прецедентное право в военном исполнении. На первый взгляд многое в них кажется непонятным. Возникают закономерные вопросы: почему именно так, а не иначе? Зачем это вообще нужно? Не является ли это пережитком прошлого? Однако такое восприятие характерно лишь для начального этапа.

Со временем становится ясно, что именно традиции превращают флот в единый организм, способный действовать по общим принципам — особенно в критических ситуациях, где счёт идёт на секунды. Они упрощают взаимодействие между подразделениями, кораблями и частями, позволяя избежать лишних уточнений и согласований, тем самым сокращая время на принятие решений.

Помимо этого, традиции выступают своеобразным цементирующим элементом морского братства, которым каждый моряк дорожит до конца жизни. Наконец, именно они формируют единый подход к оценке происходящего, снимая необходимость каждый раз заново определять: правильно это или нет.

Избавление от иллюзий

Здравствуй, первое утро.

— Взвод, подъём! — в каждую голову спящего, ещё вчерашнего «мамкиного сынка», ворвался зычный бас Гайдаржи.

Раздался глухой шлепок тела о палубу. Источником шума оказался Орех — крупный липованин, который спросонья забыл, что находится не дома в мягкой кровати, а на втором ярусе железной койки казённого заведения.

Остальная братия среагировала вяло: за исключением двух-трёх человек, спрыгнувших с коек, большинство осталось лежать, словно ожидая более мягкого обращения со стороны старшины.

— Я не понял, что за хуйня происходит? — взревел Гайдаржи. — А ну, подъём! Быстро всем! Возле коек становись!

После такой интонации остатки сна улетучились даже у самых стойких любителей поспать. Взвод новобранцев в полном составе, в одних трусах, выстроился перед своими койками.

— Внимание, товарищи матросы, вы свой день начинаете с моего огорчения. Мало того — службу начинаете с залёта. А залёты будут караться без промедления, на месте. Поэтому всем принять упор лёжа. Выполнять!

Молодняк неуверенно распределился между коечками и в центральном проходе. Ещё не привыкшие к нагрузкам пацаны встали в упор на ладони; у многих тела сразу «поплыли», прогнувшись в пояснице. Зрелище было жалким — но, как понимал старшина, вполне исправимым.

— Взвод, отставить упор лёжа. Смирно!

Команда прозвучала резко. По строю прокатилось облегчение: наказание казалось суровым, но пока ещё терпимым.

— Внимание. Сейчас один раз показываю, как нужно отжиматься. Запоминайте. Про ладони забыли — отжимаемся только на кулаках. В зачёт идут только правильные отжимания: без прогибов, без «жоп кверху».

С этими словами Гайдаржи ловко принял упор лёжа. Его тяжёлые кулаки упёрлись костяшками в палубу. Через секунду тело старшины заработало, как механизм: чёткие, ровные движения, без сбоя, без лишнего усилия.

— Десять… двадцать… тридцать… сорок… пятьдесят… — послышался чей-то негромкий счёт.

Казалось, что внутри у него спрятан мотор: движения не замедлялись, дыхание не сбивалось. После пятидесятого отжимания он так же легко, одним рывком, поднялся на ноги.

— Всем всё понятно?

— Так точно, товарищ старшина! — единым хором ответили тридцать голосов.

Взгляд Гайдаржи остановился на невысоком, коренастом матросе —Давиде.

— Давид считает. Все остальные работают под его счёт. Ошибка одного — наказание для всех. Упор лёжа принять. Давид, считаешь до ста.

Шишечки на костях

Отжимания — самый распространённый и, по сути, универсальный вид наказания на острове. Одновременно — одно из основных физических упражнений, наряду с бегом. Можно с уверенностью сказать, что все без исключения — от матросов до офицеров — были в этом деле большими специалистами.

Если не считать призывников, для остального личного состава сто отжиманий считались базовой нормой. Всё, что меньше, воспринималось скорее, как поблажка и применялось лишь в тех случаях, когда начальство было в относительно благодушном настроении и не стремилось жёстко отчитать провинившегося.

Как правило, уже через полгода службы любой матрос мог без остановки выполнить сто и более отжиманий за один подход. Встречались и отдельные «экземпляры», способные делать по двести и даже по триста раз, однако это уже выходило за рамки общей практики.

При этом, когда силы у наказанного заканчивались и он больше не мог выполнять движение, наказание не прекращалось: стояние в упоре лёжа могло продолжаться ещё долго. Час и более — обычная история. И здесь уже работала не столько физика, сколько упорство и способность терпеть.

Допускался только один вариант выполнения — на костяшках кулаков. Первые попытки отжиматься таким способом сопровождались резкой болью, которую трудно передать словами. Практически все в первые минуты сдавались и пытались перейти на ладони. Однако никакие гримасы, стоны и попытки «соскочить» не вызывали сочувствия у отдающих команды. Тем более что каждый из них в своё время прошёл через этот же этап.

В целом рукоприкладство на острове применялось редко. В отдельных случаях могла «пробиваться душа», ещё реже в ход шли «баночки» — в просторечии табуретка. Но это уже относилось к исключениям и отдельным ситуациям.

Отжимания же применялись повсеместно: в любое время суток, в любую погоду, в любом состоянии. Единственное, где их не выполняли караси, — под водой и во время прыжков с парашютом.

Нередко день начинался отжиманиями и ими же заканчивался. Со временем организм адаптировался к такому режиму: постоянная беготня, нагрузка и усталость приводили к парадоксальному эффекту — короткое наказание в упоре лёжа воспринималось как возможность перевести дух, пусть и через боль.

Только костяшки — без перчаток и без поблажек. Особенно тяжело приходилось на начальном этапе: асфальт с крупной крошкой, шероховатый бетон, поверхности с вкраплениями гравия. Всё это буквально вдавливалось в кости. Руки не выдерживали, люди срывались.

Но день за днём ситуация менялась. Длительные стояния в упоре и постоянная нагрузка давали результат: приходила сила, мышцы крепли, а костяшки постепенно грубели. Сначала появлялись небольшие мозоли, затем — плотные наросты.

Уже к началу «карасёвки» у духов формировались характерные уплотнения на кулаках, а к полутора годам службы они превращались в заметные, твёрдые «блямбы». Именно по этим признакам жители Очакова нередко отличали «островских» от других моряков, наивно полагая, что такие руки — результат усиленных занятий рукопашным боем.

Исправлять это заблуждение никто не спешил. Пусть думают, что с такими лучше не спорить.

Утренний моцион

Первое коллективное отжимание прошло предсказуемо плохо. Тела извивались в причудливых формах, задницы то оттопыривались, то вдруг проваливались вниз, гримасы напряжения и боли были на всех без исключения лицах. Шлифовальный станок душ и тел включился и начал набирать обороты…

После окончания отжиманий обессиленные тела были подняты старшиной из упора лёжа и тут же подвергнуты другой тренировке — выполнению команды «Отбой!» и «Подъём!». Может, пятьдесят, а может, и все сто раз взвод раз за разом отбивался в свои коечки, а затем через мгновение вновь выстраивался по стойке смирно между кроватями. Как говорят спортсмены — с количеством приходит и качество. В нашем случае эта теория полностью подтверждалась. Наконец Гайдаржи удовлетворился более-менее дружным и быстрым выполнением его команд.

— Внимание, пятнадцать минут на гальюн, умывание и бритьё, десять минут на заправку коек. После этого все собираются в учебном классе. Разойдись! — дал команду старшина.

Распаренные тела довольно прытко разбежались к своим тумбочкам, схватили мыльно-пенные принадлежности и стремглав унеслись в гальюн. Который, кстати сказать, находился за казематами, и, чтобы к нему попасть, нужно было пробежаться по Первой линии, пройти через проходной каземат и через небольшую дверь выйти на противоположную часть острова. В проходном каземате к стене было прикручено восемь или десять умывальников с холодной водой. А так как проход не отапливался вообще, то в особенно холодные зимние дни в задачу дневального входило оттаивание этих кранов: вода в них замерзала напрочь, и умыться не представлялось возможным. Поэтому дневальный брал газетку, поджигал её и открытым пламенем отогревал краны. Можно себе представить, что вода из них лилась, близкая к нулю градусов. При этом матросу нужно было почистить зубы, умыться и побриться, плюс протереть свой торс после зарядки. Несколько раз, в сильную минусовую температуру, «отогревание» не помогало, так как вода замерзала не только в кранах, но и в трубах, в связи с чем старшина снисходительно разрешал протереться снегом и им же почистить зубы…

Возле умывальников образовалась очередь, кое-где в одной раковине удавалось мыться по двое. Моряки перебрасывались короткими фразами. Продолжалось знакомство со своими сослуживцами, подавляющее большинство которых увидели друг друга в первый раз всего лишь три дня назад. И как бы в дальнейшем у каждого моряка этого учебного взвода ни сложилась служба, в какой бы отряд он ни попал, но именно с новобранцами одного призыва складываются наиболее тесные и дружеские отношения, которые зачастую поддерживаются всю оставшуюся жизнь. И тому есть свои причины, на которых также необходимо остановиться отдельно.

Нарезка военно-морских каст

Срок службы — основной критерий оценки опытности моряка. Он ценится и уважается гораздо выше, чем звание или должность. На флоте нередки случаи, когда молодому лейтенанту после прибытия в часть приходится на деле доказывать какому-нибудь зарвавшемуся «годку», кто в доме хозяин. И не всегда лейтенанту удаётся выйти из этой схватки победителем.

К счастью, на острове действовали другие правила. Отношения между офицерским и матросским составом существенно отличались от принятых на военно-морских кораблях: они были более неформальными, где-то даже дружескими, но при этом не переходили в панибратство. По всей видимости, это объяснялось тем, что офицеры, особенно командиры групп и отрядов, работали наравне с личным составом: спали в тех же палатках, ели из одного котелка, прыгали с парашютом, спускались под воду и вместе с матросами переносили все тяготы, лишения и запредельные физические нагрузки, связанные со службой в спецназе.

Приходя на службу в военно-морской флот, новобранец автоматически попадает в самую низшую группу «пищевой» цепочки. Если условно разделить три года службы на шесть призывов, получится шесть таких групп.

«Дух» — моряк со сроком службы от 0 до 6 месяцев, самая бесправная категория. Духа может «выдрать» каждый: сделать замечание по форме одежды, указать на неправильное передвижение (шагом вместо бега), заставить выполнить какую-нибудь работу вместо себя и прочее. Представители следующих двух групп — «Карась» и «Борзый карась» — нередко пользуются тем, что духи ещё плохо ориентируются в службе, и отрабатывают на них свои будущие командирские навыки. Например, могут заставить их отжиматься, хотя формально такого права у них нет. Как правило, этот период начинается в учебном взводе и там же заканчивается: через шесть месяцев обучения дух распределяется в боевой отряд и переходит в категорию «Карась».

«Карась» — моряк со сроком службы от 0,5 до 1 года, самая низшая категория в боевом отряде. Пережить карасёвку — значит пройти самый сложный этап службы. Без преувеличения можно сказать, что на карасях держатся все бытовые вопросы и значительная часть повседневных задач. Именно они выполняют самую непрестижную работу.

Карася можно распознать за версту: это забитое, уставшее существо, единственное желание которого — спрятаться в какую-нибудь шхеру и посидеть там спокойно несколько минут. У карася практически нет свободного времени, его мнение никого не интересует, а наказывают его постоянно — независимо от расторопности и даже от реальной виновности.

«Борзый карась» — моряк со сроком службы от 1 до 1,5 лет. По сути, такое же бесправное существо, как и «карась», но уже с определёнными полномочиями. Он может руководить карасями в тех случаях, когда более старшим категориям некогда этим заниматься. При этом наказывают «борзого карася» не менее жёстко, чем «карася». Весь этот период, по сути, можно обозначить одним словом — карасёвка. Заканчивается он ровно на середине срока службы, то есть через полтора года после призыва.

Духам, карасям и борзым карасям запрещено очень многое. Например, им нельзя курить. Если кто-то из этой категории будет застигнут с сигаретой — неважно кем, главное, чтобы у «застигшего» был больший срок службы, — как минимум сотня отжиманий виновнику гарантирована. Курение — табу. Разумеется, караси пытались обходить запрет: шкерились, выставляли «шухер», чтобы тайком, украдкой, урвать за день несколько затяжек. Получалось, но полноценным курением это назвать было сложно.

Представителям этой категории запрещалось передвигаться шагом в одиночку — только бегом. Нельзя было держать руки в карманах. Нельзя было ложиться на кровать в течение дня, в том числе перед заступлением на круглосуточное дежурство. И это лишь часть ограничений.

Духи, караси и борзые караси практически никогда не отпускались в увольнение на берег. Исключения были редкими и, как правило, связаны с приездом родственников. Поэтому одно-два увольнения за первые полтора года службы считались обычным явлением.

«Полторашник» — моряк со сроком службы от 1,5 до 2 лет. Его основная задача — постоянный контроль карасей. Ему уже не положено заниматься «мокрыми» приборками и выполнять другую непрестижную работу. «Полторашник» сопровождает карасей повсюду — как на службе, так и в учебном процессе. Именно он отвечает за качество выполнения задач и применяет меры воздействия в отношении младших.

При этом «полторашник» беспрекословно подчиняется представителям двух более старших категорий: получает от них указания и отчитывается за выполненную работу. Его уже нельзя бить или откровенно унижать, однако словесное давление со стороны старших сохраняется. Вместе с этим ему разрешаются определённые послабления: он может открыто курить и допускать некоторые вольности в ношении формы — например, носить шапку или бескозырку на макушке, загибать бляху и т. п.

Именно эта категория становится камнем преткновения в отношениях между призывами. Причина проста: переход из одной группы в другую происходит буквально за один день. Ещё вчера — братья по несчастью, вместе драящие палубу, а уже сегодня — по разные стороны баррикад. «Полторашник» начинает жёстко давить карасей, загружать их приборками и физическими нагрузками.

Кто-то может спросить: неужели нельзя иначе? Взять и в один момент всё это прекратить? Ответ простой — конечно, можно. Но тогда нужно быть готовым к тому, что вся система начнёт разваливаться. Корабли и подводные лодки не пойдут в море, кубрики и палубы перестанут содержаться в порядке. Флот будет функционировать, но с перебоями — и о каком-либо серьёзном результате говорить уже не придётся.

Есть и ещё один характерный момент. Проходя через бесконечные будни карасёвки, измученный человек постоянно думает о том, как станет «полторашником». Он говорит окружающим, что нынешние старшие перегибают, действуют несправедливо, и обещает, что сам будет поступать иначе — «по уму», даже с пониманием относиться к карасям. Как правило, именно здесь и кроется парадокс: из таких обещаний чаще всего ничего не выходит. Более того, именно из тех, кто больше всех говорит о справедливости нередко формируются самые жёсткие «исполнители», которые затем давят младших ещё сильнее.

«Подгодок» — моряк со сроком службы от 2 до 2,5 лет. Категория более спокойная, уважаемая. Как правило, к этому моменту к человеку уже не возникает серьёзных претензий: он многое знает, умеет и пользуется авторитетом. Всё, что не связано напрямую с боевой подготовкой или обязательными мероприятиями, его практически не касается.

«Подгодки» активно занимаются физической подготовкой, зачастую по индивидуальным программам. Им уже разрешается играть в бильярд, который находится на центральной палубе казармы. Допускаются определённые послабления во внешнем виде — например, ношение неуставного белья. Появляются и преференции в увольнениях: фактически они могут выходить на берег почти каждые выходные. С этого же периода разрешается ношение усов.

«Годок» — моряк со сроком службы от 2,5 до 3 лет. Ключевая фигура в иерархии военно-морского коллектива. Именно «годок» во многом определяет внутреннюю «политику» отдельно взятого подразделения, формирует в нём здоровый (или, наоборот, проблемный) микроклимат. Он несёт ответственность за подготовку личного состава, выполнение распорядка дня и учебного расписания, следит за чистотой в расположении и на закреплённых участках.

«Годок» занимается воспитанием молодёжи и отдаёт указания всем нижестоящим категориям. Командир отряда или группы, как правило, не ставит задачи напрямую карасю или другому младшему — задачи доводятся до «годка», и уже через него обеспечивается их выполнение. Фактически именно «годок» выступает гарантом исполнения любого указания. Командир не тратит силы на непосредственное «воспитание» младших: он лишь указывает «годку» на недостатки, после чего следует неизбежная реакция — дополнительные нагрузки, приборки, отжимания.

«Годку» прощаются многие вольности. Он может позволить себе, например, пропустить зарядку и после подъёма незаметно уйти в баталерку, где есть возможность ещё около часа досмотреть прерванный сон о гражданской жизни.

На этом этапе начинается активная подготовка к демобилизации. Кто-то занимается дембельским альбомом, кто-то приводит в порядок форму, в которой предстоит возвращаться домой.

«Профсоюз» — своеобразная «вишенка на торте». Более распространённое название — «дембель». Это моряк, полностью отслуживший свой срок и ожидающий увольнения. Приказ о его увольнении уже подписан Министром обороны.

Однако и здесь есть свои особенности. Например, наиболее отличившихся и дисциплинированных могли увольнять в первую очередь, тогда как «залётчиков» или проблемных военнослужащих задерживали до последнего. В отдельных случаях такие люди увольнялись позже установленного срока — на месяц, а иногда и дольше.

Таким образом, подводя итог этой краткой ремарке, можно сделать вывод: прочные дружеские отношения между матросами разных сроков службы в период самой службы складывались редко. Исключения, безусловно, встречались — например, когда «годок» брал под своё «крыло» земляка-карася, — но такая защита, как правило, была временной и относительной.

Вся эта система, на первый взгляд грубая и излишне жёсткая, на деле представляла собой отлаженный механизм внутренней организации. Она формировала дисциплину, распределяла ответственность и позволяла поддерживать порядок без постоянного прямого вмешательства командного состава. Каждый проходил через все ступени — от полной бесправности до безграничной неформальной власти, и именно этот путь во многом определял отношение человека к службе и окружающим.

Адаптация одногодок

— Вова, а шо эти приезжие каждое утро будут нам тут портить почистить зубы? — с нарочито одесским говорком обратился Бобёр к своему корешу, с которым умывался в одной раковине.

— Та я думаю, шо у них в следующий раз хватит ума подождать, пока не умоются наиболее ценные члены корабля, — подыграл ему невысокого роста, слегка сутулящийся земляк по кличке Бык.

В соседнем умывальнике тщательно брился здоровый детина деревенской наружности. Это был Орех — родом из большого села под Измаилом, Некрасовки. Как деревенский парень, да ещё и с богатырской фигурой, Орех был из тех, кто сначала даёт в морду, а уже потом разбирается, за что именно. В этот раз ему показалось, что лёгкий ветер «наезда», выпускаемый какой-то городской гопотой, дует как раз в его сторону.

— Слышьте вы, «члены», кто вам тут мешает? — сразу с напором обратился к ним Орех, даже не оборачиваясь в поисках поддержки: она ему была не особо нужна.

— Юноша, та шо вы так нервничаете, — невозмутимо парировал Бобёр. — Мой дальний родственник просто хотел сказать, шо ваши ноги пятьдесят пятого размера уже несколько раз наступили ему на любимый мозоль. А так — таки мойтесь себе спокойно и не делайте нам нервы. А то после вас старшине уже будет неинтересно.

Орех на секунду замер, оценивая ситуацию, после чего хмыкнул:

— В следующий раз базар фильтруй, — уже без прежнего запала произнёс он, понимая, что драка как-то сама собой отменяется.

— Пацаны, хорош ругаться, — вмешался Митиш, среднего роста парень с лицом то ли турка, то ли грека. — Тут ещё желающие есть, а времени уже в обрез.

— Вова, таки мы специально ради вас быстро умывались, — не унимался Бобёр, но уже с дружеской интонацией. — Даже не успели высморкаться как следует. И всё это — чтобы уступить вам почётное место.

В той или иной степени, притирка между одногодками происходила всегда, но до серьёзных конфликтов дело, как правило, не доходило. Да, пацаны по старой дворовой привычке «прощупывали» друг друга, мерялись характером, пытались занять своё место и заработать авторитет. Но очень быстро слова становились лишними: жизнь сама расставляла всё по местам.

Тяжёлые будни снимали шелуху с каждого. Становилось ясно, кто чего стоит — без разговоров и лишних понтов. И именно эта жизнь, с её нагрузками и постоянным напряжением, постепенно делала их одним целым — сплачивала и учила помогать друг другу тогда, когда это действительно необходимо.

Дисциплина прежде всего!

Взвод помылся, заправил постели и расселся за столами в смежном каземате — учебном классе. Вошёл Гайдаржи. Воцарилась тишина, неизменно сопровождавшая старшину: ни у кого не возникало ни малейшего желания хоть как-то привлечь к себе лишнее внимание.

Сидящие, с заметным напряжением и страхом, уставились на него. Старшина несколько секунд молча разглядывал личный состав, после чего грозным басом вновь вогнал всех в предэнурезное состояние:

— Товарищи гражданские лица, въебать наковальней по вашим пиздакам! Понятно, что вы третий день служите, но элементарное воспитание у вас должно было быть ещё на гражданке! В помещение вошёл ваш командир и старший по званию — быстро подорвали свои жопы!

Взвод мгновенно вскочил по стойке смирно.

— Впредь: при входе в помещение старшего по званию или любого офицера и мичмана вы все подрываетесь по стойке «смирно» и усаживаете свои сральники обратно на баночку только после разрешения. Всем всё понятно?

— Так точно, товарищ командир! — хором ответил взвод.

Гайдаржи впился взглядом в первого попавшегося бойца.

— Фамилия?

Испуганный морячок с угловатыми чертами лица и выпирающими скулами выпучил глаза. Весь его вид говорил: драть его вроде не за что, но мозг уже судорожно искал, где он успел накосячить.

— Галимов, — после паузы ответил он совершенно гражданским голосом.

— Сейчас Галимов напомнит нам всем, какой приказ я отдал после тренировки по отбою, — произнёс старшина, не отрывая взгляда от его лица.

— Сходить в туалет, умыться, заправить кровати и собраться в классе, — напрягая память, выдал Галимов.

— Взвод, упор лёжа принять! — проревел Гайдаржи.

Бойцы без разговоров растянулись между столами.

— Отжимаемся пятьдесят раз. Галимов считает.

С трудом, но цифру взяли все.

— Встали!

Взвод поднялся. На многих лицах читалось недоумение — за что именно прилетело.

— Это вам за «туалет» и «кровати» Галимова. Как называется туалет на флоте?

— Гальюн, товарищ старшина.

— Правильно. И учтите: за проёб одного из вас драть будут весь взвод. Практика показала — метод самый эффективный. Прежде чем что-то сказать или сделать, думайте. Потому что за вас могут отгрести ваши же товарищи. За не сделанное или плохо сделанное — тоже будет наказание.

Старшина сделал паузу и добавил:

— Галимов доложил так, как я сказал — чтобы вам было понятно. Но правильно говорить: «отбить шконку». Боец отбивается в шконку — это значит ложится спать по команде «Отбой». А шконка отбивается — потому что её отбивают. В прямом смысле. Повторять не буду. Всем бегом в спальный каземат!

Через несколько секунд класс опустел под гулкий топот тридцати пар ног.

В спальном каземате стояли пятнадцать пар двухъярусных металлических коек, расположенных вдоль сводчатых стен. В центре оставался широкий проход. У торцов каждой кровати — по две баночки, по одной на матроса. И только шконка старшины стояла отдельно, у окна, подчёркивая особый статус её владельца.

— На первый раз прощаю — это по поводу отбивания шконок, — обратился Гайдаржи к строю. — Посмотрите, как вы их «привели в порядок».

Все обернулись. Картина была показательной: ни о каком единообразии речи не шло. Где-то просто накинуто одеяло, где-то торчали простыни, края свисали, подушки лежали как попало, полотенца висели напоказ.

— Бойцы, слушайте внимательно. Даю вам ценный совет, который избавит от лишней ебли. Главный принцип обучения на флоте — «Делай как я». Вас будут учить, показывать, гонять, но главное — смотреть по сторонам. Как делают старослужащие, что можно, что нельзя.

Он кивнул на кровати:

— Только двое из вас попытались сделать как у меня. Похоже, но до идеала далеко. Чьи шконки?

Руки подняли Зина и Громик.

— Поощряетесь поощрительным взглядом, — сухо отметил старшина. — Сейчас покажу один раз. Последний.

Он подошёл к койке, сгреб всё постельное на баночку. Остался один матрас. Быстро натянул простыню — получился ровный, белый прямоугольник. Затем — одеяло, подвороты, выравнивание. Взял баночку, перевернул, поставил на край и, прихватив тапок, начал чётко отбивать края.

Через минуту кровать выглядела как по линейке: строгий прямоугольник, чёткие углы, идеальная геометрия.

— Чья?

— Моя, — тихо сказал Галимов.

— Разобрать постель! Галимов — и все остальные — отбивают койки. Время пошло. За небрежность или проёб по времени — наказан будет весь взвод.

«Старые морские рапаны» без году неделя рванули к своим койкам. Кто-то толкался, кто-то мешал соседу, но все, пыхтя и молча, пытались повторить только что показанный эталон.

Пройдёт совсем немного времени — и каждый из них будет заправлять шконку так же чётко, как старшина. На этом, пожалуй, стоит остановиться: перечень навыков, которые им предстоит освоить, занял бы не одну главу.

Старшине предстояла тяжёлая работа — вбить в каждую лысую голову основы военно-морского быта. Приведение формы в порядок, складывание по уставу, подшивка «слюнявчиков», приборка, уборка территории — и ещё десятки мелочей, которые в итоге и составляли значительную часть службы.

Единый для всех

Взвод мирно развалился в каземате учебного класса и за еле слышными разговорами коротал время в ожидании первого похода на камбуз.

— Старшина первой статьи Гайдаржи, на выход! — вдруг раздался довольно уверенный, но ещё немного робкий голос дневального.

После короткой паузы прозвучал чёткий, уже знакомый голос старшины:

— Товарищ капитан первого ранга, учебный взвод готовится к построению для приёма пищи! Происшествий за время вашего отсутствия не случилось! Заместитель командира учебного взвода, старшина первой статьи Гайдаржи!

Послышались неторопливые шаги, и в класс вошёл представительный офицер в идеально сидящей на нём форме. Красавец — с интеллигентным лицом и взглядом прожжённого морского волка. За ним следовал ещё один офицер — крепкого телосложения, с круглым, румяным до красноты лицом. Затем — щуплый мичман среднего возраста, с классическими усами военного моряка. Замыкал процессию Гайдаржи.

— Взвод, смирно! — громыхнул старшина.

Новобранцы вскочили, вытянулись и замерли, с трудом скрывая растерянность.

Нежданные гости молча прошли на середину прохода, остановились и некоторое время внимательно разглядывали желторотое пополнение.

— Здравствуйте, товарищи моряки. Приветствую вас в качестве молодого пополнения одной из лучших боевых частей Краснознамённого Черноморского флота! — наконец произнёс старший офицер. Голос у него был мягкий, но уверенный.

Уставного ответа не последовало. Будущие «рэксы» продолжали молча хлопать слегка испуганными глазами, пока где-то сзади не раздался одинокий голос:

— Здравия желаем…

К нему тут же нестройно присоединились ещё несколько салаг. Получилось что-то вроде робкого блеяния.

Мичман и Гайдаржи мгновенно нахмурились, лица их приняли выражение, не сулившее новобранцам ничего хорошего. На лицах же офицеров, напротив, мелькнули едва заметные улыбки.

— Ничего страшного, — спокойно продолжил старший офицер. — Уверен, что в самое ближайшее время вы будете полностью соответствовать требованиям нашей части. А пока — небольшой ликбез. После приветствия старшего по званию матрос, в соответствии с уставом, отвечает: «Здравия желаю, товарищ…» — и называет звание. В моём случае — «капитан первого ранга». Если отвечает подразделение — делают это все, одновременно и чётко.

Он сделал короткую паузу:

— Давайте попробуем ещё раз. Здравствуйте, товарищи военные моряки!

— Здравия желаем, товарищ капитан первого ранга! — в унисон проревело тридцать голосов.

На этот раз мичман и Гайдаржи едва заметно выдохнули, а старший офицер удовлетворённо кивнул и продолжил.

— Меня зовут Ларин Виктор Семёнович. Я являюсь командиром этой военно-морской части. Моё звание — капитан первого ранга. Садитесь!

Бойцы заняли свои места, и командир продолжил:

— Вам оказана большая честь служить в престижном подразделении, которое называется Отдельный военно-морской спасательный центр Черноморского флота. Поэтому, когда у вас появится возможность направить весточку родным и близким, можете именно так и написать.

Он сделал небольшую паузу.

— Служба предстоит крайне сложная, но интересная. Забегая вперёд скажу: не все из присутствующих попадут в боевые подразделения. Критерием отбора станет успешное завершение обучения в Учебном взводе, которое продлится шесть месяцев. По окончании этого срока командованием будет принято решение о распределении по отрядам. Всего их в Центре восемь: первые четыре — боевые, остальные — вспомогательные. Кроме того, в состав части входит ряд кораблей обеспечения, куда некоторые из вас также будут направлены.

Командир обвёл взвод взглядом:

— Понимаю, что будет тяжело. Возможно, кто-то примет решение ещё в ходе обучения попроситься в более спокойное подразделение — препятствовать этому никто не будет. Служба в боевом отряде допускается только при наличии осознанного желания, подтверждённого образцовым выполнением обязанностей, прилежным усвоением знаний и умением применять их на практике.

Три десятка пар глаз внимательно смотрели на командира, столько же ушей ловили каждое его слово. В этот момент каждый испытывал к нему уважение, смешанное с лёгким страхом. Без лишних пояснений становилось ясно: перед ними — главный человек на ближайшие три года. Второй после Бога. А может, в отдельных случаях, и его прямой представитель на земле.

Единственным разочарованием оказалось другое: многие шли служить «рэксами-диверсантами», а на деле — спасательный центр. От этого на душе у некоторых стало слегка не по себе, появилось ощущение, что их где-то немного «надули».

— Хочу представить вам командира Учебного взвода, — продолжил Ларин, указав на сопровождающего офицера. — Капитан-лейтенант Иванов. На ближайшие полгода он заменит вам родного отца. Все его приказы выполнять беспрекословно и в срок.

— Старшина Учебного взвода — мичман Наголкин, — командир перевёл взгляд на следующего. — Он отвечает за материально-техническое обеспечение. Его приказы также не обсуждаются.

— Заместитель командира взвода — старшина первой статьи Гайдаржи. Образцовый старшина. Будет находиться с вами денно и нощно. Именно от него во многом зависит успех вашей подготовки. Довожу до вашего сведения: Гайдаржи очень стремится попасть в боевой отряд, но командование рассмотрит его просьбу только после успешного выпуска вашего взвода. Поэтому — не подведите Николая.

Командир сделал короткую паузу и продолжил:

— Как ни странно это прозвучит, но в ближайшие тридцать дней вы будете оставаться гражданскими лицами. В штат бригады… — Ларин на мгновение запнулся. — Прошу прощения, спасательного центра, вы будете зачислены только после принятия Присяги на верность Родине. Таким образом, ближайший месяц будет посвящён изучению уставов, строевой, начальной военной и физической подготовке.

Он слегка повернулся к сопровождающим:

— Обращаюсь к командирам Учебного взвода. Прошу обеспечить плавное вхождение личного состава в учебный процесс. Нагрузку давать постепенно, с учётом адаптации к условиям службы.

— Есть, товарищ командир! — чётко ответил Иванов.

— Да, и на камбузе — на первое время увеличьте бойцам пайку, чтобы компенсировать отсутствие мамкиных пирожков, — добавил Ларин, уже обращаясь к Наголкину.

— Есть, товарищ командир! — ответил мичман, выпрямившись по стойке «смирно».

— Вопросы, товарищи бойцы? — обратился командир к взводу.

Ответа не последовало.

— В таком случае ещё раз поздравляю вас с прибытием и желаю удачной службы.

Командир развернулся и направился к выходу.

— Взвод, смирно! — скомандовал Иванов и последовал за Лариным.

Юнцы и старожилы

Первый приём пищи — или «хавка», как её называют моряки.

Помещение камбуза занимает практически весь первый этаж трёхэтажной казармы. Помимо столовой, в боковой части здания расположился медицинский пункт со штатным офицером-медиком и фельдшером — матросом-срочником. С другой стороны — библиотека и магазин-буфет, или, как его ещё по-доброму называют, «чипок».

Кстати, у этого названия существует две версии происхождения — обе от расшифровки аббревиатуры и обе по-своему правдоподобны. Первая, юмористическая: «чрезвычайная индивидуальная помощь оголодавшим курсантам». Вторая, более серьёзная, уходящая корнями в Красную армию: «часть индивидуального продуктового обеспечения красноармейцев».

Первый выход «в люди». Первые смотрины со стороны старослужащих. Взгляд оценивающий, цепкий: поиск земляков, знакомых, а иногда и дальних родственников.

Учебный взвод с большим трудом, пытаясь держать строй и хоть как-то попадать в ногу, добрался до казармы и расположенного в ней камбуза. Здесь пахло едой — простой, но тёплой — и было по-домашнему уютно.

Сам приём пищи у моряков — процесс, пронизанный строгими, почти ритуальными правилами. Осваивались они, как водится, через собственные ошибки. Здесь всё было регламентировано: от рассадки за столами до порядка использования посуды и даже её «качества» для разных категорий личного состава.

Учебный взвод, как и полагалось самой младшей и бесправной категории, питался во вторую смену — просто потому, что весь личный состав части физически не мог уместиться одновременно. Разделение касалось и командного состава: помимо матросского камбуза существовали ещё три гарсунки. В первой питались мичманы, во второй — офицеры, третья — самая небольшая, но наиболее уютная — предназначалась для командира части и его заместителей. Таких обычно набиралось пять–шесть человек.

Взвод расселся за столами — по шесть человек за каждым — и после коротких наставлений со стороны старшины наконец приступил к приёму пищи.

Меню было предельно простым: перловая каша на воде — по одному бачку на стол. Отдельно, на помятых алюминиевых тарелках, лежал ржаной хлеб, шесть аккуратных цилиндриков сливочного масла и по два куска сахара на каждого. Венцом этого «стола» служил дюралевый чайник, только что снятый с плиты, с тёмной, ещё булькающей жидкостью, лишь отдалённо напоминающей чай.

На этом ассортимент блюд заканчивался.

Взвод ел молча. Жадно. Без разговоров. Как изголодавшиеся псы, которым наконец-то бросили кость. Домашние запасы закончились ещё пару дней назад, и теперь организм, опустевший и требовательный, настойчиво просил заполнить себя хоть чем-нибудь съедобным.

Сквозь металлический звук постукивающих о тарелки ложек, тщательно выскребающих со дна последние остатки клейковидной каши, послышалось неспешное шлёпанье нескольких пар тапочек. На центральном проходе камбуза появилась группка из пяти-шести матросов, явно имевших весомый срок службы. Вели они себя настолько свободно и раскованно, что без всяких слов становилось понятно: глубже этих рапанов уже никто не «ползает», и бояться им здесь совершенно некого. На плечах у многих поблёскивали лычки, что свидетельствовало о принадлежности к младшему командирскому составу.

— Бля, Крыл, посмотри, каких задротов нам прислали, — вымолвил один из новоявленных авторитетов, когда вся группа с видом хозяев жизни остановилась перед столами новобранцев.

— Какие-то взгляды у этих волчат недобрые… того и гляди сейчас бросятся глотки нам грызть, — ответил Крыл после короткого осмотра уставившихся на него лиц.

Сява машинально опустил взгляд в тарелку. Ложка в его руке замерла на полпути. В голове мелькнула короткая, почти детская мысль: «Лишь бы не меня… только бы не сейчас…» — и тут же утонула в гуле чужих голосов.

— Здорово, душары. С прибытием вас на остров под названием «Пизда карасям»! — вставил свои пять копеек крупный детина с выпирающим из-под робы бюстом третьего размера.

Не дождавшись реакции, он продолжил, уже с интонацией властелина:

— Чё это мы не приветствуем старших по званию и сроку службы, бакланы пучеглазые? Коленька, пора начинать уже драть личный состав, а то они хуй знает сколько времени на острове, а ещё не ёбаные!

После этого выпада всем стало ясно: эти люди стоят выше даже старшины. Лысые головы втянулись в плечи, движения замедлились, а сами новобранцы поспешили сделать вид, что сосредоточенно доедают кашу из уже пустых тарелок.

Лёлик поймал себя на том, что скребёт ложкой по голому алюминию, хотя там давно ничего не осталось. Звук резал слух, но остановиться он не мог — казалось, если замереть, взгляд сразу найдёт именно его.

Гайдаржи, хоть и с явным недовольством, молча проглотил эту «пилюлю» и продолжил есть. Его пайка выглядела заметно богаче: масло, сыр, сгущёнка. Эта деталь не ускользнула от глаз новобранцев — и только усилила ощущение, что в этом мире справедливость находится не на первом месте.

— Ша, уважаемые, вы-таки мне мешаете впечатляться, — прервал наезд очередной годок с длинной шевелюрой. — Уважаемые мамзели, хотел поинтересоваться: шо среди вашего колхоза есть кто-нибудь из самого славного города в мире — Одессы? А ну, быстро подорвали свои филейные части!

Поднялись несколько человек.

Бобёр встал автоматически, почти с облегчением — внимание ушло в сторону, и на мгновение стало легче дышать.

— Та ты глянь… ни одной витрины знакомой, — протянул годок. — А ну быстро назвали районы вашего базирования.

— Чубаевка, Пересыпь, Балка, Слободка, — прозвучали ответы.

— Таки в этот раз не послал Бог земели с Бугаёвки… Да и хуй с вами, садитесь. Ещё успеем новости поразговаривать.

— Из Вилково есть кто? — бросил Крыл.

Тишина.

— Из Болграда есть кто?

Поднялся Митиш.

Лицо годка мгновенно оживилось. Он пробрался между столами и крепко обнял его.

— Вот это подарок, Вова! Здорово, земеля! Ну, шо там дома?

Митиш на секунду замялся. В груди что-то кольнуло — слишком резко это «дома» выдернуло из текущей реальности. Но он быстро собрался.

— Да нормально всё… Просили передать тебе привет. Оксанка твоя беременная ходит, от Пети Чуха.

Разговор пошёл своим чередом — громкий, грубый, но уже почти тёплый. Остальные слушали молча. Кто-то впервые почувствовал, что здесь можно не только бояться. Кто-то — наоборот, окончательно понял, что чужой здесь навсегда.

— Коля, а что это душары как короли расселись? — вновь бросил Крыл. — Давай, пора уже воспитательным процессом заниматься.

Гайдаржи поднялся. Голос стал холодным и резким:

— Взвод, закончить приём пищи! Выходи строиться перед казармой! Бочковым — убрать со столов!

Новобранцы вскочили мгновенно. Чай остался недопитым.

Первый день на острове продолжался.

Суровый утренний осмотр

Взвод выстроился перед расположением и внимательно слушал стоящего перед ними старшину.

— Внимание, личный состав. Сейчас будет произведён утренний осмотр каждого бойца на предмет наличия непредусмотренных уставом вещей и предметов. Матрос Тарасенко, ко мне!

Из строя вышел перепуганный матрос и остановился перед старшиной.

— Бегом в казарму за обрезом! — но, заметив непонимающий взгляд, Гайдаржи тут же поправился: — Тазик сюда принеси. Быстро.

Меньше чем через минуту Тарас уже стоял перед старшиной с металлической двуручной шайкой.

— Поставил обрез на плац. Снял шапку и выложил в неё всё содержимое карманов.

Тарас немедленно повиновался. Его движения были торопливыми, неровными — пальцы чуть дрожали. Он вывернул карманы и начал складывать содержимое в шапку.

Среди нехитрого набора оказались: расчёска, две катушки ниток с воткнутыми в них иголками, шариковая ручка, пара чудом уцелевших леденцов, складной перочинный нож, коробок спичек, блокнот с торчащей из него трёхрублёвкой и несколько монет мелочью.

Гайдаржи приблизился.

— Это всё?

— Так точно, товарищ старшина! — ответил морячок.

Старшина молча начал проверять карманы — быстро, уверенно, без лишних движений. В одном из карманов его рука нащупала и тут же извлекла носовой платок.

В строю едва заметно напряглись плечи. Несколько человек машинально проверили свои карманы, не двигаясь, — лишь внутренним усилием.

Да, обмануть Келу, как его называли между собой, было возможно, но крайне сложно. Не потому, что он был каким-то особенным — просто он совсем недавно сам стоял в таком же строю. И прекрасно знал, где искать.

— Внимание, бойцы. Когда я говорю достать всё из карманов — это значит, что там не должно быть совсем ничего. Если кто-то попытается меня наебать, страдать будет весь взвод. За каждую забытую вещь — «джамп» сто раз. Всем.

После этих слов он развернул платок.

Старый, клетчатый, не первой свежести — с явными следами использования. Ткань расправилась в руках старшины, и вид у неё был более чем красноречивый.

— Что это? — спокойно спросил он.

— Платок, товарищ старшина.

— На флоте это называется марочка. И она должна быть уставного цвета — белая. И строго определённого размера.

Платок плавно, почти лениво, отправился в обрез.

Следом туда же полетели спички, нож и два леденца.

Тарас стоял неподвижно, глядя куда-то мимо старшины. В голове у него мелькнула глупая, запоздалая мысль: «Леденцы-то за что…» — но он тут же её задавил.

— То, что Тарасенко носит с собой нитки и иголки — это правильно, бойцы, — продолжил Гайдаржи, уже обращаясь к строю. — Но находиться они должны не в карманах, а в строго определённом месте.

С этими словами он снял свою шапку, оттопырил лицевой клапан и показал аккуратно спрятанные там иголки, вокруг которых были ровно намотаны белая и чёрная нитки.

— Вот так. Чтобы в любой момент — достал и привёл себя в порядок. А не шуршал по карманам, как бабка на базаре.

В строю кто-то едва заметно кивнул. Кто-то мысленно отметил: «Спрятать в шапку».

Осмотр только начинался.

— У каждого из вас в карманах вообще не должно ничего находиться. Кроме трёх вещей: марочка, расчёска и шариковая ручка. Всё остальное барахло, вроде вот этого, — старшина указал на содержимое шапки Тараса, — должно храниться в прикроватной тумбочке либо в личном вещмешке матроса, который, в свою очередь, находится в баталерке и выдаётся на руки по команде старшины. На первый раз прощаю, но в следующий раз неуставные вещи будут отправлены в мусорный бачок.

— Взвод, всем снять шапки и выложить в них содержимое карманов!

Гайдаржи медленно шёл вдоль строя, останавливаясь у каждого. Осматривал шапки, простукивал карманы, проверял пояса, боковые складки — всё, куда теоретически можно было спрятать «лишнее». Движения были отточенными, без суеты.

Тарас покорно следовал за ним с обрезом в руках. Тазик постепенно наполнялся: сигареты, спички, несколько зажигалок, ножи, расчёски — всё то, что каким-то чудом дожило до этого момента ещё с Экипажа.

В строю начинало тянуть тоской. Каждый уже мысленно прокручивал свои карманы. Кто-то успел всё выложить. Кто-то — надеялся, что пронесёт.

Старшине, в сущности, и не нужно было сильно напрягаться. Намётанный глаз выхватывал «кандидата» ещё до того, как тот успевал совершить ошибку.

Поравнявшись с улыбчивым морячком, услужливо протягивающим шапку, Гайдаржи остановился.

— Фамилия, откуда призвался?

— Матрос Денисенко, из Белгород-Днестровского, — отчеканил новобранец.

— Матрос Денисенко… попрыгал.

Аркаша начал подпрыгивать — неловко, почти не отрываясь от земли. Но этого оказалось достаточно. Лёгкий, предательский звук. Едва слышное постукивание.

Гайдаржи мгновенно потянулся к поясу. Из складки формы были извлечены коробок спичек и пачка сигарет «Астра» без фильтра. В строю кто-то коротко выдохнул сквозь зубы. Кто-то, наоборот, замер ещё сильнее.

— Ещё раз повторяю: курение в учебном взводе строго запрещено. Все, кто будет пойман с сигаретой, будут немедленно и беспощадно выебаны. Это всем понятно?

— Так точно, товарищ старшина! — отозвался строй.

Сигареты и спички точным броском отправились в обрез.

— За попытку Денисенко наебать своего командира взвод наказан сотней прыжков. Тарасенко, обрез с содержимым — ко мне в баталерку. Бегом назад в строй!

Тарас сорвался с места. Взвод молчал. Каждый уже понимал: отвечать придётся всем.

— Взвод! Денисенко считает до ста. Все выполняют «джамп» под его счёт. Начали!

Первые десять, двадцать, тридцать — счёт шёл бодро. Тела ещё слушались. Дыхание сбивалось, но держалось. К сороковому начались сбои. Колени переставали разгибаться. Прыжки превращались в тяжёлые, неполные приседания. У кого-то исчезал отрыв от земли, у кого-то — хлопок руками. Лица наливались красным, дыхание становилось рваным.

Денисенко сбился на секунду — и тут же ускорился, будто пытаясь догнать счёт. Галимов почувствовал, как ноги начинают «ватнеть». Мысль была короткой и злой: «Из-за него…» — но тут же оборвалась. Рядом задыхались такие же, как он. И это почему-то возвращало в строй.

Строй начал «плыть». Каждый прыгал уже сам по себе.

— Взвод, отставить!

Гайдаржи дождался, пока последние замрут в полусогнутом положении.

— Команда была — вместе, под счёт Денисенко. А вы уже двадцать раз прыгаете в разнобой. Поэтому Денисенко начинает счёт заново. На этот раз тишина в строю стала плотнее. Кто-то опустил взгляд. Кто-то на секунду закрыл глаза. Кто-то едва заметно сжал зубы. Но вслух — ничего.

— Начали!

И взвод снова пошёл вниз. И снова вверх.

«Джамп» — в переводе с английского «прыжок». В бригаде это одно из самых распространённых наказаний, уступающее по популярности только отжиманиям. В идеале упражнение выполняется так: матрос приседает, касается ладонями земли, затем выпрыгивает вверх, отрывая ступни, и в верхней точке делает хлопок руками над головой.

На практике же — особенно в такие моменты — от идеала остаётся только название. Именно так и выковывалось главное: не сила, не выносливость даже, а умение быть частью одного целого. Здесь не бывает одного виноватого. И не бывает одного наказанного. Либо держатся все. Либо «тонут» тоже все — и в прямом, и в переносном смысле.

От центрального входа штаба бригады, располагавшегося прямо напротив каземата Учебного взвода, отделилась одинокая фигура в повседневной офицерской форме. Гайдаржи краем глаза сразу зацепил движение и больше уже не выпускал офицера из поля зрения, провожая каждый шаг, пока тот не вырулил на Первую линию и не приблизился к новобранцам.

— Взвод, смирно! Равнение на середину!

После команды Гайдаржи, чеканя шаг, вышел навстречу и отрапортовал:

— Товарищ капитан второго ранга, учебный взвод занимается разминкой между плановыми занятиями. Старшина первой статьи Гайдаржи.

Офицер, не опуская руки от головного убора, выслушал доклад, повернулся к строю:

— Здравия желаю, товарищи матросы!

— Здравия желаем, товарищ капитан второго ранга! — почти радостно, с лицами спасённых от утопления щенков, рявкнул взвод.

Если бы это было допустимо, измотанные тела сейчас же подхватили бы его на руки и начали подбрасывать в небо.

Перед ними стоял начальник штаба бригады — капитан второго ранга Анатолий Гладкий. Фигура на острове известная. Неоднозначная. Харизматичная. И — опасная. Стоило ему появиться на горизонте, как всё живое старалось раствориться: нырнуть в каземат, свернуть за угол, исчезнуть хоть куда. Причём это касалось не только матросов — мичманы и младшие офицеры реагировали примерно так же.

Гладкий был мастером придирки. Не просто цеплялся — вылавливал слабое место. Любое. И если после встречи с ним человек или целое подразделение оставались «не выдранными», это считалось большой удачей.

При этом — неизменная лёгкая улыбка. Почти доброжелательная. Она и была главным инструментом: расслабить, усыпить, дать поверить, что всё обойдётся… а потом — точно ударить туда, где тонко.

— Ну что, бойцы, как первый день на острове? Не обижает ли кто? — с мягкой, почти отеческой интонацией произнёс он.

Ответа он, впрочем, не ждал.

— Нравы у нас суровые. Специфика задач требует и физики, и головы. Буду лично следить за вашими успехами. А если кто не потянет — ничего страшного. В подразделениях обеспечения тоже люди нужны.

Он чуть прищурился, не убирая улыбки:

— Вот сейчас, например, думаем ввести дополнительную должность на ранчо. Говно поросячье ведь тоже кому-то убирать надо. Так что, если тяжело станет — подходите, поможем с распределением.

Взвод молчал. Кто-то опустил глаза.

Гладкий перевёл взгляд на Гайдаржи:

— А я вот смотрю, они у тебя джамп как-то… коряво делают. Будто девки на последнем месяце. Со стороны, знаешь ли, не очень.

Пауза.

— Или ты сам уже подзабыл, как упражнение выполняется?

Лицо Келы мгновенно налилось кровью.

— Никак нет, товарищ командир. Не забыл. В настоящий момент отрабатываем технику. Будем доводить.

— Доводите, — мягко кивнул Гладкий. — И про отжимания не забывай. Полезная вещь.

Он ещё раз скользнул взглядом по строю:

— Ладно, не отвлекаю. Работайте.

И так же спокойно, кошачьей походкой, ушёл дальше — искать следующую жертву.

Чуда не произошло.

— Упор лёжа принять! — почти сразу прозвучал голос Гайдаржи.

Взвод вновь рухнул на асфальт.

Джампы пошли тяжело, сбивчиво. Ноги забивались, дыхание рвалось, тела ломались в нелепых углах. Через несколько минут строй превратился в дергающуюся массу, больше похожую на стаю парализованных старух, чем на будущих бойцов.

Асфальт холодил ладони. В голове гудело. Кто-то уже просто приседал без прыжка. Кто-то зависал внизу, выигрывая секунды. Но счёт шёл. Когда силы окончательно вышли, тела начали опадать — в кривых, беспомощных позах, похожие на выброшенных на берег варёных креветок.

— Взвод, становись! Смирно!

Голос старшины прозвучал почти как милость.

— Пять минут на гальюн. Пять — привести себя в порядок. После этого — в учебный класс. Выполнять!

Тридцать лысых голов сорвались с места почти одновременно. Никто не хотел проверять, передумает он или нет.

Через несколько секунд Первая линия опустела. Только гул шагов ещё какое-то время катился между казематами, пока его не заглушил ровный, равнодушный шум морского ветра.

Притирка

Гальюн, он же туалет, располагался на противоположной стороне казематов и представлял собой одноэтажное строение с центральным входом. Внутри, по обеим сторонам, находилось по три посадочных места типа «очко» — разумеется, ни о каких унитазах речи не шло. Слева тянулась металлическая ложбинка для малой нужды, которой одновременно могли пользоваться пять–шесть человек.

Здесь же располагалась шкера, закрытая на навесной замок, где хранился шанцевый инструмент: обрезы, ветошь, голяки и машки.

Сам гальюн был устроен просто и даже, по-своему, изобретательно — всё напрямую уходило в море по бетонному каналу. Это придавало месту своеобразный колорит. В штормовые дни из-под сидящего в раздумьях моряка вдруг оживала стихия: снизу бодро плескала морская волна, которая временами умудрялась дотянуться до незащищённой части тела исполнителя.

Отопления, разумеется, не было. В зимние дни сквозняк гулял по помещению свободно и безжалостно. Но очень быстро у личного состава выработался полезный рефлекс: всё делать быстро. Настолько быстро, что на фоне местной специфики моряки начинали напоминать птиц — коротко, чётко, без лишних раздумий. История, по крайней мере, не зафиксировала ни одного случая обморожения.

Помимо своего прямого назначения, гальюн имел для карасей и стратегическое значение. Это было едва ли не единственное место, где можно было относительно безопасно покурить и перекинуться парой слов. Разумеется, при соблюдении обязательного условия — один стоит на шухере. В случае опасности у остальных оставалось несколько секунд, чтобы избавиться от улик.

Измотанный взвод, с забитыми молочной кислотой мышцами, всё-таки дополз до гальюна. Небольшое помещение почти полностью поглотило бойцов, заполнившись тяжёлым дыханием, паром и глухим шарканьем уставших ног.

— Ну, ты чё, хуй моржовый, из-за тебя нас целый час ебали, как шпротов вяленых, — грозно обратился Орех к Аркаше, приблизившись к нему практически вплотную.

Аркаша, так же, как и большинство из здесь присутствующих, закончил водолазную школу в Одессе и поэтому уже имел достаточное количество хорошо знакомых корешей. Он сделал шаг назад и начал шарить моргающими глазами вокруг в поисках поддержки. Угроза получить затрещину была высока как никогда.

— Да, ты шо думаешь, нас всё равно не отпердолили бы, или шо? — простонал он в свою защиту.

— Да, мне по барабану, я из-за тебя отжиматься и прыгать не хочу!

— Я же для пацанов сигареты сохранить хотел, тебе в том числе!

— Не курю и тебе не советую, кашлять будешь! — Орех вновь приблизился к Аркаше, явно не собираясь сбавлять накал разговора.

— Василий, не гоже начинать нашу житуху с ругани, Аркадий в следующий раз будет прятать разные нужности более тщательно, чтоб нас за это не ебали. Но шо-то мне подсказывает, что это в любом случае произошло бы, потому что здесь это норма жизни, — вписался за своего старого знакомого Бахыч.

После этих слов он медленно засунул руку куда-то за пояс и аккуратно извлёк оттуда целую пачку папирос «Беломорканал». Таким же образом в его руках появился оторванный от спичечного коробка кусочек тёрки и, собственно, пара спичек.

Присутствующие бойцы заметно оживились, потянулись руки за папиросками, и уже никому не хотелось обострять нежданно-негаданно образовавшийся конфликт.

— Ладно, Орех, не наезжай на Аркашу, он же не специально. Такой гембель из-за какой-то херни разводишь. Улыбайся, завтра будет ещё хуже! — произнёс Митиш и протянул руку за заслуженной папироской.

В поддержку Аркадия зазвучали и другие голоса присутствующих. Орех и сам к этому моменту понял, что обороты со скандалом нужно сбавлять. Медленно, с видом альфа-самца, он развернулся в сторону писсуара, отстегнул клапан на штанах и достал оттуда свой причиндал совсем не детских размеров.

И удовлетворённые первыми затяжками бойцы с уважением уставились на мощную струю брандспойта, громко разбивающуюся о кафельную плитку.

Курение

Курение на флоте для моряков с небольшим сроком службы — это отдельная тема разговора. Как уже было сказано, до достижения полутора лет службы курить моряку строго-настрого запрещалось. За этим следили абсолютно все: и старослужащие, и офицеры. Поэтому этот период смело можно вычёркивать из «курительного стажа» каждого бойца.

В лучшем случае количество выкуренных сигарет за день ограничивалось одной-двумя, и то — не сразу, а в компании товарищей. Существовало незыблемое правило — «оставишь». Если кто-то замечал своего кореша с сигаретой, он спокойно произносил заветное слово, и счастливый обладатель сигареты обязан был докурить ровно до половины и передать остаток товарищу.

Часто на одну папиросу находилось сразу несколько желающих — тогда её пускали по кругу. Иногда заранее договаривались, сколько затяжек делает каждый. В целом, с учётом плотной «опеки» молодняка и насыщенного учебного процесса, возможность покурить выпадала всего несколько раз за день: тайком, быстро, буквально в ползатяжки.

Добыча сигарет тоже была проблемой, особенно на начальном этапе. В основном их покупали в чипке — и то при условии, что там не было старослужащих. После этого сигареты нужно было надёжно зашкерить и уже потом, украдкой, наслаждаться этой крамолой где-нибудь вдали от чужих глаз.

Особенно тяжело становилось в периоды перебоев с поставками. Чаще всего это происходило зимой, когда лиман замерзал и катер не мог совершать регулярные рейсы на остров. Тогда в ход шли все тайники: вытаскивались заранее припрятанные или найденные в «сытые времена» окурки.

Одним из таких мест был проходной каземат, где на высоте примерно двух метров тянулись водопроводные трубы. В многочисленных щелях между ними можно было спрятать довольно приличный запас.

Подобное отношение к курению поддерживалось в большинстве частей флота и было частью воспитательного процесса. Разумеется, моряки искали любые способы и предлоги, чтобы хотя бы несколько раз в день, вопреки всему, вкусить этот запретный плод.

Разрядка зарядкой

Первые три дня на острове действительно, как потом поняли новобранцы, прошли в довольно щадящем режиме: их умеренно наказывали, давали довольно много времени на приём пищи, а главное — зарядка заключалась в небольшой разминке перед расположением учебного каземата.

Зарядка — самый сложный день в распорядке карасей. Её ненавидят лютой ненавистью все без исключения малослужащие. А самым любимым днём было воскресенье — единственный день, который не предусматривал этой экзекуции. Ну, если не считать, конечно, нахождения в наряде, когда по долгу службы карась должен был находиться в другом месте.

Ровно в 06.30 дневальный заходит в спальный кубрик, включает свет и истошным голосом выкрикивает слово «подъём». Далее следует команда: «Взвод, выходи строиться на зарядку, форма одежды такая-то». Форма одежды напрямую зависит от погоды и наружной температуры. Устанавливается она старшиной по собственному усмотрению. Наивно полагать, что для физической подготовки моряки используют какую-либо спортивную форму, наличие которой вообще не предусмотрено нормами положенности. Вся физическая подготовка, так же, как и учебная, проводится в повседневной форме одежды — в рабочем платье или, как его ещё называют, робе или робишке.

Естественно, что при любом раскладе здесь присутствуют ботинки или, если выражаться правильно, гады, поэтому они никогда не упоминаются при обозначении формы одежды. Акцент делается лишь на верхней одежде. Всего существовало пять вариаций: трусы, тельняшка с брюками от робы, естественно, роба в комплекте, то есть с рабочей фланкой, и, в завершение, — роба с шапкой. Каким бы лютым ни был мороз, максимально тёплой одеждой для зарядки был комплект робы с тельняшкой и шапка. Перчатки могли надевать только моряки после полутора лет службы.

— Взвод, подъём, выходи строиться на зарядку, форма одежды — роба с шапкой! — прозвучала команда дневального после того, как в кубрике зажёгся свет.

Послышался гул босых ног, глухо приземляющихся на палубу, самые шустрые начали одевать форму. Гайдаржи медленно повернулся на своей кровати, не спеша сел и начал наблюдать за бойцами. Несмотря на то, что большинство тел уже одевалось, несколько человек сидело на кроватях, а Зина, он же матрос Зинчук, ещё нежился на втором ярусе в своей кроватке, наивно полагая, что может урвать у Морфея ещё пару мгновений сна. Увидев такую страшную крамолу, старшина взревел грозным раскатом:

— Взвод, отбой! Зинчук, что за хрень?

Взвод дружно, в полном составе, вновь вынужден был улечься на своих кроватках. После того как команда была выполнена, прозвучала новая:

— Взвод, подъём!

В этот раз уже все, без исключения, подорвались и принялись одеваться.

— Бойцы, если вы с такой скоростью будете одеваться, то весь наш день будет состоять из тренировки подъёма и отбоя, — произнёс Гайдаржи после того момента, когда все уже были одеты и выстроились возле своих шконок.

— Отбой!

Ещё около двадцати раз незадачливые рэксы отрабатывали команду «отбой и подъём», пока старшина медленно одевал свою форму.

— Выходи строиться перед расположением, — наконец прозвучал новый приказ.

Взвод шустро выбежал на улицу и выстроился в колонну по трое.

— Двигаемся за мной, не отстаём, — последовала команда старшины, и он лёгкой трусцой засеменил впереди колонны.

Первая линия плавно соединяется узкой дорожкой со Второй линией и далее, возле казармы, вновь встречается с Первой линией. Таким образом образуется круг, равный 1250 метрам, с вполне приличной шириной дороги, сужавшейся только в одном месте — возле маяка и установленного рядом с ним памятника морякам славного броненосца «Потёмкин». В этом месте ширина дороги вмещала максимум двух бойцов, и колонне поневоле приходилось растягиваться на какое-то время. Обычно пробежка ограничивалась двумя кругами вокруг острова и ещё небольшим отрезком-загогулиной, расстоянием, необходимым для того, чтобы добежать до плаца и расположенной здесь же открытой спортивной площадки. В итоге получалось ровно три километра. При этом никто из бегущих не знал, сколько кругов им придётся преодолеть сегодня, так как данное решение зависело только от настроения старшины. И очень грустно становилось бойцам, когда он после второго, а иногда и третьего круга старшина не сворачивал на площадку, а продолжал бежать, наматывая всё новые и новые километры.

Первую половину круга взвод довольно дружно держался старшины, и гулкий молчаливый топот ботинок не отставал от крепкой фигуры своего пастыря. К завершению первого круга процессия начала понемногу растягиваться, образовался хвост из пяти-шести карасей, громко откашливающихся и жадно хватающих ртами свежий морской воздух. Замыкала колонну тучная фигура Никифора, который по непонятно каким причинам оказался среди будущих спецназовцев. Его плотная фигура, без малейших признаков атлетического телосложения, продолжала медленно отдаляться от хвоста колонны, и в скором времени обессиленные ноги перестали слушать своего хозяина и перешли на шаг. Старшина остановил бегущих и с недовольным видом уставился на раскрасневшиеся лица своих подопечных.

— Упор лёжа принять, Никифоренко считает двадцать раз!

Костяшки молодых кулаков упёрлись в промозглый асфальт и ощутили нестерпимую боль от впившихся в них мелких камней. Только кости — и никаких ладоней. Безразличное к чужим страданиям лицо Гайдаржи не давало ни единого шанса на поблажку. Кое-как взвод отжался и вновь устремился галопом за неумолимо удаляющимся старшиной. Было бы неправильным сказать, что весь взвод не успевал за ритмом командира. Тарахтёл, Бобёр и ещё пара бойцов с лёгкостью следовали за ним, не отставая, а иногда даже казалось, что Тарахтёл готов был обогнать его на повороте, но не делает этого по причине уважения и возможных непредсказуемых последствий. Взвод вновь растянулся.

— Упор сидя принять, гуськом вперёд, марш! — прозвучала команда, и выводок желторотых птенцов медленно, кучей, начал семенить по Первой линии.

Вновь бег — и вновь отставание.

— Джамп тридцать раз, Давид считает!

И снова бег, и снова возглавляемое Никифором отставание самых слабых.

— Поделились на пары, живо! Первые — упор лёжа на ладони, вторые взяли их за ноги — и вперёд, сто метров! — выпалил старшина.

Извивающийся змей из причудливых тел двинулся вперёд — вперёд, в бескрайнюю перспективу крайнего физического и душевного напряжения. Молодые ладони безжалостно шлифовались мокрым и холодным асфальтом, но продолжали, с настойчивостью сперматозоидов, следовать к цели на руках вместо предназначенных для этого ног.

— Поменялись!

В ходе забега наших желторотых птенцов множество раз обгоняли небольшие группки карасей из боевых подразделений, и, что сильно удивляло, они стремглав, без шума и пыхтения, проносились мимо и так же быстро исчезали впереди нашей колонны. Казалось, что бег для них не является каким-то наказанием или обязанностью, так как чувствовались лёгкость и отсутствие какого-либо напряжения с их стороны. А пока что вновь прибывшее пополнение краснело, пыхтело и не верило, что уже через полгода каждый из них сможет часами бегать без остановки точно так же, как и эти, только что обогнавшие их рэксы.

За свои два с половиной круга несчастные салапеды успели по нескольку раз попрыгать, пройтись на руках, проковылять гуськом, а также отжаться в общей сложности по сотне раз на каждое лицо. Так что к прибытию на спортивную площадку силы оставались лишь у небольшой части новобранцев. Здесь уже находились матросы всех мастей и сроков службы, которые с интересом наблюдали за первой зарядкой свежеиспечённых духов на спортивной площадке. Роли на зарядке также были строго распределены в соответствии с занимаемым положением: все караси без исключения пахали под пристальным вниманием полторашников; подгодки занимались по собственной индивидуальной программе, но одновременно присматривали за тем, чтобы полторашники не давали спуска карасям и те по окончании зарядки получили необходимый «заряд бодрости»; годки полностью абстрагировались от окружающего мира и были поглощены только своей собственной персоной.

Гайдаржи, обременённый строгим контролем со стороны нескольких десятков пар наблюдающих глаз, приступил к дальнейшей экзекуции своих подчинённых. Взвод равномерно распределился под длинной вереницей турников и по команде, под счёт, начал подтягиваться. Выполнение упражнения под счёт — хитрый, проверенный временем приём, позволяющий чётко контролировать количество силовых действий, выполненных каждым карасём.

— Взвод, запрыгнули на перекладину, Давид считает пятнадцать раз, все подтягиваются под его счёт, — рявкнул Гайдаржи, отступив от турников на несколько шагов, таким образом, чтобы одновременно наблюдать за всеми висящими бойцами.

После того как все тела благополучно повисли на перекладинах, воодушевлённый оказанной ему честью Давид и одновременно обладающий хорошей физической подготовкой начал подтягиваться со скоростью швейной машинки.

— Раз, два, три, четыре… — порхало его тело со скоростью бабочки на перекладине, как будто и не было до этого пытки с прерывистым бегом.

Практически все остальные бойцы не успевали за таким темпом, а некоторые, включая Никифора, вообще смогли подтянуться по полтора раза и повисли безвольными овощами, вот-вот готовыми сорваться от тяжести собственного тела.

— Давид, отставить! — вновь прорычал старшина. — Между подтягиваниями делаешь паузу, чтобы все успели подтянуться. Начинаем счёт заново.

По новой так по новой — для Давида не было большого труда подтянуться ещё двадцать, а то и тридцать раз, чего не скажешь об остальной братии. И после третьего подтягивания сибирского крепыша поспевшие «овощи» начали потихоньку грохаться на землю в бессильных попытках сжать предательски ослабевающие пальцы. Уже через несколько мгновений большая часть взвода очутилась на земле и судорожно растирала скованные болью пальцы рук.

— Вы чё, рэксы тряпочные, в корень охренели? — взревел вышедший из себя Гайдаржи. — Команда была запрыгнуть на турник. Быстро все залезли туда и без моего разрешения не спрыгиваем!

Свирепый оскал гамадрила не оставил его рабам другого выхода, как, скрипя зубами, из последних сил запрыгнуть на турник и обессилевшими пальцами вцепиться в перекладину, которая всё время норовила предательски выскользнуть из них. Конечно, ни о каких подтягиваниях речи уже не шло: безвольные бедолаги в большинстве своём просто пытались удержаться, с единственной целью — не сорваться первыми. Первым оказался всё тот же спаситель Никифор, который с грохотом мамонта приземлился на землю и с лицом обезумевшего дауна уставился на старшину. Выражение его запуганных глаз говорило об одном — на перекладину он больше не полезет, и старшина может делать с ним всё, что захочет. Через несколько мгновений под действием гравитации на землю упало ещё одно тело, за ним третье, четвёртое и так далее. Несколько человек всё-таки упорно продолжали цепляться за жизнь и оставались висеть на своих турниках.

— Спрыгнули! — наконец последовала долгожданная команда.

Такой косяк, справедливости ради ожидаемый самим Гайдаржи, не мог остаться безнаказанным и по привычной схеме был компенсирован упором лёжа с отжиманиями. К концу зарядки силы покинули абсолютно всех: даже крепыш Давид как-то смяк и лишь имитировал чёткое выполнение упражнений. Взвод в конец обессилел и превратился в отжатую, на всё готовую, безмолвную и бесправную ветошь.

Итого: один час беспрерывных упражнений, направленных на развитие силы и выносливости, уже в самом начале рабочего дня изрядно выдавливал из каждого бойца значительную часть молодецкой энергии. А ведь впереди ещё целый день, за ним другой, третий — и так до бесконечности. В эту минуту каждый новобранец ощутил, что конца и края этому не будет никогда, ведь здесь одна зарядка кажется вечностью, а впереди — необозримые три года. Это же целая жизнь! И немногие из них понимали, а скорее всего никто, что так оно и будет в последующем: служба на острове будет восприниматься ими как отдельная, маленькая, но такая насыщенная и яркая жизнь. Жизнь, полная лишений и трудностей, жизнь, выковавшая из них настоящих мужчин, способных противостоять многим превратностям судьбы.

Будни духовщины

На ближайший месяц все силы были брошены на подготовку к принятию Присяги на верность Родине. К этому моменту бойцы должны были освоить азы общевоинских уставов, в обязательном порядке пройти начальную огневую подготовку с завершающим этапом — практическим выполнением стрельб. Всё это перемежалось с интенсивной физической нагрузкой и освоением многочисленных премудростей военно-морского быта.

Потянулись серые, однообразные дни, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы без лица и сложным характером.

Встреча с сынами богов

Суббота — предвестник воскресенья и парко-хозяйственный день всей части. В этот день первая его половина ничем не отличалась от будней, а вот после обеда время посвящалось решению бытовых вопросов. Проводилась смена постельного белья и одновременно большая приборка всех помещений: и без того чистые казармы вылизывались с ещё большей тщательностью, внешняя территория, закреплённая за конкретными подразделениями, выметалась и вычищалась с особым пристрастием. Вишенкой на торте был поход в баню — единственная возможность раз в неделю полноценно помыться и постирать нижнее бельё.

Баня — отдельно выделенный каземат Первой линии, состоящий из предбанника и находящейся здесь же растопочной. Далее следовало просторное помывочное отделение, из которого можно было пройти в небольшую, настоящую русскую парную. Время посещения строго расписывалось между подразделениями и в целом обеспечивало помывку всего личного состава острова за один день. Каждому отряду отводился один час. Были здесь и свои преференции по времени: наиболее статусные категории удостаивались возможности насладиться первым паром и ещё не уставшей от десятков бойцов помывочной и парной. Годки любых категорий могли прийти попариться в любое удобное для них время, и никто не мог вякнуть в их сторону с замечанием. Для того чтобы снизить нагрузку на парную, карасям и всем к ним приравненным париться запрещалось — им дозволялась только помывка и стирка.

Учебный взвод с энтузиазмом и оживлением прибыл к банному каземату, просочился бурной струёй в предбанник, в мажорном темпе разделся, и молодые, ещё пахнущие домом тела потянулись к горячим струйкам воды, чтобы смыть с себя последние молекулы гражданской жизни.

Орех, страстный любитель бани, увидев дверь парной, решительным шагом направился к ней и радостным голосом прокомментировал:

— Сейчас парку поддадим и прогреемся хорошенько, чтобы мышцы чутка отошли!

Услышав столь убедительные доводы, сзади него выстроилась целая толпа желающих последовать его примеру, и после открытия двери в парилку внутрь ввалилась приличная кучка желторотых спецназовцев. В маленьком помещении было отлично натоплено, и в лица вошедших ударил приятный запах хорошо прогретой русской бани.

Вдруг громко щебечущая толпа начала постепенно умолкать: молодецкий задор резко испарился вместе с первой волной пара. И из парилки, едва успев войти, с испугом вымелась практически вся группа желающих попариться. Дверь в помещение тихонько захлопнулась, и внутри остались только Орех, Митиш и Бахыч — им деваться уже было некуда, так как поспешная капитуляция выглядела бы уж совсем некрасиво.

Причиной такого замешательства без пяти минут духов стала неожиданная и весьма красочная картина. На третьем ярусе полоков, под самым потолком, молча восседали три огромные фигуры русских богатырей. Головы их были опущены от сильной температуры, и вошедшим показалось, что эти великаны находятся в каком-то анабиозе. Эти мощные атланты даже не подняли глаз, услышав непонятную возню там, внизу, на бренной земле.

И действительно, у невольных виновников их беспокойства сложилось первое впечатление, что перед ними находятся если не боги, то по крайней мере их сыновья. Крепкие, поджарые, мускулистые тела восседающих на своём Олимпе богатырей вселяли безропотное уважение, а отсутствие какой-либо реакции с их стороны на посмевших потревожить их смертных наводило тревожную тоску. Даже мощный Орех на их фоне казался затрапезным дрищом и потому продолжал молча стоять у печки, отдавая инициативу таинственным незнакомцам.

Кто они? Моряки? Офицеры? Или кто-то ещё из этой касты? В любом случае каждый из них имел право, образно выражаясь, «настучать по лысым головам» новобранцев.

Наконец одна из голов начала медленно подниматься. Веки исполина оставались опущенными, и молодые салаги были почти уверены, что сейчас он прикажет их поднять. Этого не случилось: глаза разомкнулись сами, и в них упёрся тяжёлый взгляд бывалого рапана.

— Чё скажете, люди добрые? — первым прервал паузу незнакомец.

— Здравия желаю… — бодро начал Бахыч, но тут же замешкался, не понимая, как правильно обратиться.

— Зови меня просто — Профсоюз. Люди ещё Пирогом называют, но это не для тебя, — ответил атлант. — Откуда взялись-то? Что-то я ваших рож не припомню.

После этих слов остальные мирно посапывающие головы исполинов подали признаки жизни, и ещё две пары глаз с интересом уставились на нарушителей их покоя.

— Из учебного взвода мы, три дня как на острове, — набравшись смелости, ответил Митиш.

— Ты смотри, рапан уже совсем бывалый! А я вот три года здесь, завтра домой отчаливаю, — не спеша произнёс Пирог. — Из Измаила есть кто?

— В Некрасовке живу, — ответил Орех, так как это село находилось совсем рядом с Измаилом.

— Земляк, значит, — ободрился Пирог. — Чё там, девки красивые? Письки с сиськами не поотваливались у них? — продолжил он.

— Не, всё на месте. Тёлки у нас красивые, такие же, как и в Измаиле.

— Ладно, завтра уже сам посмотрю, что там с красотой происходит.

— С Одессы есть кто? — спросил сидящий рядом с Пирогом мужик с пышными свисающими усами.

Караси отрицательно помотали головами.

— Ну и хуй с вами. Капель, шо-то тут земляков наших нету, нужно других поспрашивать, чё там дома происходит, может, новости есть какие? — обратился он к третьему богатырю.

— Лимон, сиди ровно на баке. Хули тебе эти новости? Тебе ещё полгода пиздячить. А я уже завтра эти новости сам своими глазами слушать буду, — ответил ему Капель.

— Таки, юноши, я прекрасно понимаю, шо за столь короткий срок службы вы ещё не все премудрости наших порядков усвоили. Поэтому ласково говорю: вы нечаянно нарушили покой очень уважаемых людей и впёрлись туда, куда вам ближайшие полтора года заходить не следует. Давайте уёбывайте отсюда по-быстрому и не мешайте гражданским лицам думать о том, как, а главное — на что им жить на гражданке, — закончил свой монолог Капель.

Не солоно хлебавши троица бедолаг вымелась в помывочное отделение. Однако определённое чувство облегчения у них всё же присутствовало: этот непреднамеренный залёт обошёлся без наказания со стороны добрых и вежливых «профсоюзов».

В преддверии благословения

Гайдаржи, по сути, только что сам ставший «полторашником», сразу после прибытия из печёрской учебки спецназа, что в Псковской области, ещё недалеко ушёл от карасёвского возраста, поэтому очень хорошо знал своё дело. Настоящий служака с командирской харизмой и непререкаемым авторитетом плотно взялся за воспитание новобранцев. На кону стояла, в том числе, его репутация как младшего командира, а также необходимость завоевать авторитет в глазах товарищей и офицеров.

Поэтому уже через какой-то неполный месяц тридцать его подопечных голов очень хорошо прочувствовали на собственной шкуре всю тяжесть непростой флотской службы. К моменту принятия присяги взвод представлял собой вполне боеспособную единицу. Моряки освоили азы ведения быта, строевая подготовка более-менее также была вбита в лысые черепа — через подошвы ботинок. Изучение теоретической части не осталось без должного внимания, и теперь бойцы хорошо ориентировались в своих обязанностях и многочисленных уставах. Естественно, этот процесс щедро разбавлялся усиленной физической подготовкой.

Незаметно подкрался конец декабря, а вместе с ним и день, когда молодняку предстояло принять присягу. Особое внимание в этот период уделялось знанию текста присяги, приведению парадно-выходной формы в порядок и, собственно, технической стороне проведения торжественной процедуры — отработке подхода, отхода и чтения текста клятвы.

За несколько дней до знаменательного события обнаружилась досадная вещь, которая слегка озадачила командный состав бригады: у новобранцев в полном составе начали гнить руки. Если точнее, то не сами руки, а костяшки кулаков, на которых они без остановки отжимались всё это время. Причиной тому были холодная и влажная погода, а также грубый асфальт, который нещадно впивался в кулаки бойцов вместе с грязью и микробами.

В конечном итоге руки всех без исключения моряков представляли собой страшное зрелище — кровь и гной сочились из ран. Пришлось принимать решительные меры: в учебный взвод прибыл фельдшер с ящиком бинтов и зелёнки. Он по очереди тщательно обработал каждую рану и торжественно забинтовал руки. Радости «духов» не было предела — на этот период им официально разрешили отжиматься на ладонях.

— Пацаны, идите, чё покажу, — позвал товарищей Орех, когда они сидели в классе на самоподготовке, в основном сводившейся к написанию писем родным и близким.

Все с интересом обступили Ореха, который к тому времени снял с руки одну из повязок. Когда собралось достаточное количество любопытных, он выставил вперёд руку, и все увидели на ней раны.

— Ну и хули, я тебе сам такую херню могу показать, — отреагировал Лёлик. — Да подожди ты, это не всё. Дайте кто-нибудь спичку, — парировал Орех.

Спичка быстро нашлась и вооружившийся ею Орех начал прилюдно выковыривать гнойную, омертвевшую ткань из раны. Вскоре там образовалась дыра — тёмная, сырая, пугающе глубокая, словно выеденная изнутри. Тщательно очистив рану, удовлетворённый Орех осмотрел своё творение и начал по очереди тыкать кулаком в лицо каждому любопытному. Когда костяшки упирались в очередную морду, её владелец мог во всех подробностях разглядеть окровавленный круг — почти правильной формы, — в глубине которого холодно белела кость. Зрелище было такое, что от него хотелось отвернуться, но глаз не отрывался. Возможно, каждый из них мог бы докопаться до самого дна и собственной раны, но смелости на такое хватало далеко не всем.

— Вася, завязывай всякое гомнище показывать, — сказал Бык, уже вдоволь налюбовавшись этим анатомическим откровением. — Лучше пёрдни красиво!

Орех, племенной отпрыск арийских кровей, был словно выточен из грубого, но надёжного материала: здоровый, крепкий, жилистый, выносливый — настоящий сельский парень, в котором сила шла рука об руку с упрямством. В целом он являлся живым воплощением классического спецназовца — с набором качеств, необходимых для выживания и подчинения. И при всём этом не был лишён простого, приземлённого чувства юмора.

К тому же Вася обладал редким и, по-своему, выдающимся талантом — мог звучно и протяжно пердеть. Причём не только по воле организма, но и, что называется, по заказу, словно инструмент, отзывающийся на волю хозяина.

Слова Быка прозвучали как вызов. Не ответить — значило бы уступить, дать слабину, подарить повод для насмешки. Пусть и дружеской, но всё же насмешки. Поэтому вызов был принят — спокойно, без лишних слов, с внутренним достоинством, присущим только тем, кто привык доводить начатое до конца.

Вася неторопливо вышел на середину класса и остановился у стола преподавателя, словно актёр, занявший центр сцены перед началом главного номера. В воздухе повисло напряжение. Все замерли, затаив дыхание: сможет или не сможет — вот в чём был вопрос.

Мастер пердежа сделал несколько демонстративных втягиваний живота, покачал корпусом, будто настраиваясь, затем замер, собирая в себе невидимую силу. Медленно приподнял ногу, чуть согнул туловище — и в следующее мгновение толстые стены каземата содрогнулись.

Раздался выхлоп — смачный, густой, протяжный, как предсмертный рёв доисторического зверя. Звук был не просто громким — он был живым, злобным, почти осмысленным, словно предупреждение: «Это моя территория». Такой рык мог бы обратить в бегство любого, кто рискнул бы посягнуть на ареал обитания Васи.

И только удача уберегла их в тот момент от неминуемой расплаты: в расположении учебного взвода не оказалось ни одного командира. Иначе никто бы не избежал наказания за тот взрыв смеха — неудержимого, искреннего, вырвавшегося наружу сразу после того, как Орех выпустил в мир свой зловонный, но по-своему триумфальный дух.

Великое таинство

За чередой однообразных, тяжёлых будней день принятия Присяги подкрался почти незаметно — как редкий светлый просвет в серой, изматывающей рутине. Событие это было безусловно торжественным: в первую очередь для самих бойцов, но и для всей части в целом. Для многих новобранцев этот день становился чем-то большим, чем просто формальностью — своеобразной границей, за которой заканчивалась прежняя жизнь.

К некоторым из них приехали родственники. Служили призывники, по сути, у себя в регионе, поэтому дорога не становилась серьёзным препятствием. Близкие, нагруженные сумками с домашней едой — пахнущей теплом, уютом и мирной жизнью, — прибыли к месту службы. Командование бригады услужливо выделило для них отдельный катер, и вскоре он мягко ткнулся бортом в причал. Гости, слегка взволнованные, перегруженные пакетами и ожиданиями, сошли на берег и в сопровождении дежурного направились к плацу.

Там, на импровизированной трибуне, уже выстроилось всё командование части. Перед ними, ровными, как по линейке, рядами стояли боевые подразделения, включая учебный взвод в полном составе. Картина была цельной, почти монументальной. Морская форма на всех без исключения сидела безупречно: вычищенная, отглаженная, она словно сама держала строй. Бляхи ремней, пуговицы, металлические детали — всё, что должно было блестеть, — ловило и отражало холодные лучи декабрьского солнца. Морозный воздух звенел, будто натянутая струна, и в нём витало нечто большее, чем просто торжественность — ощущение силы, собранной в единый кулак.

Глядя на это, трудно было усомниться: в случае необходимости эта сила встанет стеной и не дрогнет.

— Бригада, становись! Равняйсь! Смирно! — разрезал воздух командный голос Ларина.

И без того вытянутые в струнку военнослужащие словно ещё плотнее «собрались» в себе, напряглись, будто сталь, доведённая до предела. Тишина легла на плац тяжёлым, почти осязаемым покровом. Даже кучка родственников в стороне — ещё недавно живая и суетливая — вдруг притихла, выпрямилась, стараясь соответствовать моменту.

— Равнение на знамя! — последовала новая команда, короткая, как выстрел.

И тогда появился он. Старший лейтенант Гарбузов — статный, собранный, словно выточенный по уставу, — в сопровождении двух мичманов двинулся вперёд, неся знамя. Каждый шаг знамённой группы отдавался в земле глухим, отрывистым ударом — как очередь одиночных выстрелов, разбивающих морозный воздух. Движения были выверены до автоматизма, но при этом оставались живыми, наполненными внутренним напряжением.

Обыденное зрелище? Нет. Это было нечто большее — почти ритуал, в котором каждый жест имел вес, а каждое движение — смысл. Для пацанов, только начинавших свой путь на флоте, это выглядело как прикосновение к чему-то большому, древнему и непреложному.

Красное знамя, расправившись на ветру, открыло вышитые золотом слова: «За нашу советскую Родину!». Буквы словно горели на полотнище, ловя свет и возвращая его обратно, в глаза стоящих в строю.

Но внимательный взгляд мог заметить и другое. Значительная часть полотнища была закрыта крупной прямоугольной заплаткой — тоже красной, но чуть отличающейся по тону, будто чужеродной на общем фоне. Она не бросалась в глаза сразу, но, заметив её, невозможно было не задуматься. Впрочем, ни новобранцев, ни тем более их родственников это особенно не тревожило — момент был слишком важен, чтобы цепляться за детали.

И лишь спустя годы бойцы узнают — а некоторым даже доведётся увидеть своими глазами — что скрывалось под этой тканью: слова, которые несли в себе иную, закрытую сторону их службы — «17 отдельная бригада специального назначения».

Знамённая группа тем временем завершила круг почёта, словно замкнув невидимое кольцо вокруг всего происходящего, и остановилась в центре плаца — прямо перед трибуной.

Момент наступил.

— К принятию присяги приступить! — последовала новая команда Ларина, резкая и окончательная, как удар печати по документу.

Сразу после этих слов три пары матросов синхронно вышли из строя и установили перед подразделением три стола, накрытых кумачовыми скатертями — ярко-красными, словно вырезанными из самого знамени. К каждому столу подошёл один из заместителей командира части: уже знакомый Гладкий, Репин — заместитель по политической подготовке, и Овечкин — по водолазной.

— Матрос Арешкин, ко мне! — прозвучала первая команда.

— Матрос Басов, ко мне! Матрос Бобрихин, ко мне! — отозвались следом другие голоса.

Процесс начался.

Честь быть первым выпала Ореху — по алфавиту, без всякой романтики, но с тем внутренним весом, который придаёт моменту его неповторимость. За ним, по уже намеченной, почти ритуальной дорожке, должны были пройти все остальные.

— Товарищ капитан первого ранга, матрос Арешкин для принятия присяги прибыл! — отчеканил Орех, сжимая перед собой автомат, начищенный до холодного, зеркального блеска.

— Матрос Арешкин, принять присягу! — коротко бросил Гладкий.

Вася взял со стола тяжёлую папку. Бумага внутри будто тоже имела вес — не физический, а какой-то иной, накопленный годами. Он развернулся лицом к строю и заговорил. Голос его звучал ровно, натренировано, но в этой ровности ощущалось напряжение — как в натянутой струне.

И слова пошли. Они ложились в морозный воздух чётко и тяжело, будто вырезались в нём навсегда:

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…»

Каждая фраза звучала не как формальность — как обязательство, произнесённое вслух перед людьми, перед строем, перед самим собой.

«…Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству…»

Где-то в стороне стояли родственники — для них это были просто слова. Красивые, громкие, торжественные. Но для тех, кто стоял в строю, эти слова постепенно наливались иным смыслом — тяжёлым, как груз, который пока ещё не чувствуешь, но уже взял на плечи.

«…Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины…»

Морозный воздух, казалось, сгущался, удерживая каждое слово, не давая ему рассеяться.

«…и, как воин Вооружённых Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни…»

Голос Ореха звучал твёрдо. Без надрыва. Без пафоса. Но именно в этом и была его сила.

«…Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

Последние слова повисли в воздухе чуть дольше остальных, словно сами не спешили уходить.

Мощный текст. Тяжёлый. Каждое слово в нём будто прошло через огонь и кровь, выжжено опытом прошлых войн и вписано в память тех, кто уже когда-то стоял в таком же строю — и шагнул дальше, туда, откуда возвращаются не все.

Теперь эта нить переходила к ним.

Современный текст присяги Российской Федерации на этом фоне воспринимается иначе. Короткий, сдержанный, выверенный до последней формулировки, он больше напоминает юридический документ, чем клятву, произносимую перед строем. В нём нет прежней тяжеловесности слов, той густоты смысла, которая словно оседала внутри и оставалась там надолго. Он звучит ровно. Почти бесстрастно. Без надрыва, без пафоса — но вместе с тем и без того внутреннего напряжения, которое заставляет каждую фразу отдаваться эхом где-то глубже, чем просто в памяти. Сердце остаётся пустым.

Последний боец торжественно дочитал текст присяги, аккуратно закрыл папку, положил её на стол, расписался в журнале и, как и все до него, строевым шагом направился к бригадному знамени.

Знаменосец чуть подался вперёд, отводя древко, и полотнище, склонённое, будто в ответном жесте, мягко заколыхалось под дыханием морского ветра. Красная ткань жила своей жизнью — дышала, переливалась, словно вбирая в себя всё происходящее вокруг.

Боец снял шапку. На мгновение замер. Затем опустился на правое колено и, чуть подавшись вперёд, коснулся губами края полотна. Первый поцелуй.

Возможно, его губы ещё никогда не знали поцелуя девушки — тёплого, робкого, человеческого. Но это было иное. Пронзительнее. Глубже. Не о любви — о принадлежности. О принятии вечного обета преданности.

Это был поцелуй не куска ткани — это было прикосновение к чему-то огромному, неосязаемому, но безусловному. Ко всей стране сразу. К её земле, к её прошлому, к её боли и победам.

Как будто без слов, но совершенно ясно звучало внутри: «Здравствуй, мама. Вот он я — твой защитник. Теперь я с тобой до последнего вздоха. Я только что поклялся умереть за тебя, если потребуется. Можешь жить спокойно. Я рядом. Я есть».

Он поднялся.

— Служу Советскому Союзу! — прозвучало звонко, чисто, без тени сомнения.

— Стать в строй!

Матрос вернулся на своё место, и ряды вновь застыли — ровные, неподвижные, как вырезанные из металла. Тишина опустилась на плац тяжёлым покрывалом.

— Бригада, смирно! Направо!

И вся бригада, как единый организм, развернулась — синхронно, точно, без единого сбоя, словно повиновалась не команде, а внутреннему ритму.

— К торжественному маршу, дистанция на одного линейного, шагом…

Голос Ларина потянулся, растягивая мгновение, удерживая его на грани.

— Марш!

Из громкоговорителя ударила «Славянка» — знакомая, пронизывающая, будто идущая не снаружи, а изнутри каждого. И строй двинулся.

Чёрная река — из шинелей, из шапок, из молодых лиц — потекла по плацу. Река, состоящая из тех, кто только что переступил невидимую черту.

С этого момента всё изменилось. Где-то там, за спиной, остался неопределённый, безымянный период — время, когда они ещё были никем. С плаца уходили уже не просто вчерашние пацаны. Уходили те, кто получил своё первое, пусть и грубое, но настоящее определение.

«Духи». Слово, в котором было всё — и насмешка, и презрение, и начало пути. Слово, через которое предстояло пройти, чтобы однажды стать кем-то другим. Но это будет потом.

А сейчас они шли — под музыку, стройными рядами, под чужую и уже понемногу свою судьбу.