17-я бригада. Глава 5. Духовщина

Как уже говорилось, период духовщины длился ровно шесть месяцев — до выхода очередного приказа Министра обороны «об увольнении в запас и новом призыве на военную службу». В случае с нашими героями — до весны 1988 года. Полгода — срок вроде бы небольшой, но на флоте он тянется иначе: медленно, вязко, как холодная вода за бортом.

Боуш

Началось всё с плохих новостей.

— Блядь ебучая! Сундук только что вызвал к себе и сказал, что меня переводят матросом на десантный катер, — с кислой миной выдал Боуш своему корешу Бахычу, который сидел в учебном классе, лениво перелистывая свежую газету.

— Нихуя себе! Это с какой залупени? — Бахыч даже газету опустил. — Чё говорит? Причина какая?

— Да какая там причина… Приказ командира части — и всё, — махнул рукой Боуш. В голосе звучала обречённость.

У Бахыча внутри будто что-то щёлкнуло. Кровь заиграла, закипела. Он резко вскочил, глаза загорелись.

— Не ссы. Сейчас пойду к нему, разберусь, что за хуета творится! — выпалил он с той самой борзостью, которая у «духа» появляется раньше, чем право на неё.

Мичман Наголкин был человеком редким: спокойный, уравновешенный, без лишнего крика. За короткое время духи успели его за это зауважать. На флоте мичманов за глаза звали «сундуками» — не из злобы, а скорее по традиции.

Наголкин в это время перебирал своё хозяйство в баталерке: какие-то тряпки, ящики, бесконечные ведомости. Считал, записывал, раскладывал — словно держал в порядке не просто склад, а маленький замкнутый мир.

В дверь постучали.

— Матрос Басов, разрешите войти!

— Да, — коротко бросил мичман.

Дверь открылась, и в помещение вошёл Бахыч — быстрый, заряженный, готовый «идти на абордаж», как ему самому казалось.

— Товарищ мичман, хотел поинтересоваться: а почему Боуша списывают в мазуту?

Наголкин даже не сразу ответил.

— Заходи. Дверь закрой, — спокойно сказал он. — И вообще-то ты не по годам борзо себя ведёшь. Служить будешь там, где Родина прикажет. Прикажет три года свиньям хвосты крутить — будешь крутить. Молча. И с благодарностью. Я ясно выражаюсь?

Голос его был тихим, но холодным — таким, после которого не спорят.

— Так точно, товарищ мичман!

— И не в мазуту, а на боевой десантный катер. Мотористом. Это, между прочим, честь. Будет вас, распиздяев, к месту выполнения задачи доставлять. Тоже служба, и не последняя.

Но Бахыч не отступал.

— С вашего разрешения, всё-таки хотелось бы понять, почему именно Боуш. Он не самый худший во взводе… есть кандидаты и «почётнее».

Наголкин поднял на него взгляд. Несколько секунд он просто смотрел — спокойно, без злости. В этом взгляде было всё: и опыт, и понимание, и возможность в одну секунду выдрать молодого зарвавшегося матроса.

Бахыч это понимал. И всё равно стоял. Потому что кореш. Потому что надо. Потому что иначе — нельзя. Наголкин это тоже понимал.

— Ладно, — наконец сказал он. — Хрен с тобой. Вижу — за друга впрягся. Скажу, но только тебе. Боушу — ни слова. Понял?

— Так точно! Не скажу!

— У него отец русский, мать туркменка. С такой биографией у нас — только в подразделения обеспечения. Так что будет служить там. Рядом, никуда не денется.

Мичман сделал паузу. А потом, словно между прочим, добавил:

— Но если ты так за него переживаешь… могу Ларину сказать, что ты за него ручаешься. Головой. Пойдёшь вместо него на катер. А он здесь останется. Устраивает?

Удар был точный. Прямо под дых. Вот она — проверка. Не на словах. По-настоящему. Готов ли ты что-то отдать за друга? Не жизнь даже — всего лишь поменяться местами. Свою «судьбу» на его и то лишь на время.

Вся бравада Бахыча схлынула мгновенно. Как волна внезапно накатившая на палубу. Плечи опустились. Взгляд поник. Боевой павлин в одно мгновение превратился в ощипанную курицу.

— Разрешите идти? — тихо спросил он.

— Пиздуй, — так же спокойно ответил мичман.

Естественный отбор

Месяц с небольшим, проведённый бойцами на Острове до присяги, оказался достаточным, чтобы сбить первые иллюзии. За это время многие успели впервые по-настоящему задуматься о том, что их ждёт впереди. И чем яснее становилась эта картина, тем меньше в ней оставалось чего-то притягательного.

Романтика, которой ещё недавно были наполнены головы, быстро выветривалась — вместе с потом, болью в мышцах и бесконечным напряжением, которое не отпускало ни днём, ни ночью. Впереди вырисовывалась не красивая служба, а длинная, однообразная полоса препятствий — где каждый день похож на предыдущий и где от тебя требуется только одно: выдержать. Не все были готовы к этому.

Несколько человек, не дожидаясь, пока их «сломают», сами попросились на перевод — на плавсредства, подальше от этой мясорубки. Это решение они подавали как здравый выбор, но за ним ясно читалось другое: желание выскочить, пока есть возможность.

Ещё нескольких «отбраковало» само командование. Слабая физика, недостаточная выносливость, где-то, возможно, и внутренний надлом — всё это считывалось быстро и безошибочно. Таких без лишних слов отправляли туда, куда боевые подразделения с усмешкой называли «мазутой» — в подразделения обеспечения, где служба была другой: не легче, но иной по сути, без постоянной гонки на износ.

В числе переведённых оказался и Боуш. Туда же ушёл и Никифор, который изначально и планировался в матросы-мотористы.

Так, незаметно и без лишнего шума, учебный взвод начал редеть. Люди уходили не строем, не торжественно — а как будто вымывались из общего потока, один за другим.

Командование это не тревожило. Наоборот — так и было задумано. Определённый процент отсева закладывался заранее, как неизбежная часть процесса. Кто-то должен был остаться здесь, а кто-то — уйти туда, где его возможности окажутся более востребованными. Своего рода естественный отбор. И в этом отборе не было ни справедливости, ни несправедливости — только результат.

Оставшиеся продолжали стоять в строю. И, как ни странно, многие из них где-то глубоко внутри завидовали тем, кто ушёл. Тем, кому судьба, словно по ошибке или по милости, подкинула более мягкий вариант службы — без постоянной боли в теле, без ежедневной проверки на излом.

Но вслух об этом не говорил никто. Потому что здесь такие мысли не приветствовались. Потому что каждый понимал: если ты остался — значит, выбор уже сделан тобою.

Новый 1988 год

Под Новый 1988 год в бригаде царила праздничная атмосфера. В казарме установили несколько новогодних ёлок с бумажными украшениями. Моряки на добровольно-принудительной основе готовили по одному номеру самодеятельности на каждый отряд. Не миновала эта участь и учебный взвод, которому предстояло подготовить театральную сценку.

31 декабря 1987 года, как и в другие предновогодние дни, было сделано исключение по времени отбоя — дежурный по части разрешил сдвинуть его на более поздний срок. Учебный взвод в полном составе прибыл в казарму, и матросы с некоторой опаской поочерёдно поднялись на второй этаж.

Здесь новоиспечённые духи столпились на центральной «палубе» возле бильярдного стола и стали с интересом наблюдать за происходящим. Праздничное настроение сказывалось на всём личном составе: старослужащие были в добродушном расположении, что благоприятно отражалось на карасях, которые спокойно сидели перед телевизором или читали газеты в ленинской комнате.

Пара старослужащих играла в бильярд, ещё несколько человек курили возле гальюна, время от времени комментируя удары. У решётки оружейной комнаты стояла живая ёлка со скромными украшениями — самодельными игрушками и бумажными гирляндами, раскрашенными гуашью.

Главным «номером» вечера была Снегурочка.

Возле ёлки стоял карась, одетый в женскую ночную рубашку из гладкой блестящей ткани. На голове — бумажный кокошник, щёки накрашены румянами, глаза подведены, губы — ярко-красные. Под рубашкой выделялась внушительная грудь, сделанная из надувных шариков и закреплённая там, где ей положено быть.

Справедливости ради, на эту роль выбрали самого симпатичного карася, а сама рубашка удачно создавала нужный образ. Уже с небольшого расстояния Снегурочка выглядела вполне убедительно.

Особенно «груди» — они и стали главным объектом внимания. Их без стеснения трогали и обсуждали все, кому не лень. Все, кроме карасей.

Немного в стороне от этого действия стоял учебный взвод — молча наблюдая за происходящим.

— Дуся, а вот ты мне скажи: Снегурочку кто ебёт — Дедушка Мороз или у тебя отдельный ебака имеется? — один из старослужащих обратился к Снегурочке, явно рассчитывая привлечь внимание товарищей и заодно покрасоваться перед духами.

Присутствующие годки весело засмеялись удачной, по их мнению, шутке. Дуся же безропотно и стыдливо опустил глаза. Казалось, что щёки его стали ещё более красными, а в глазах блеснула слеза.

— Да не, им нельзя, она же наполовину богиня. Только со Снегурком можно, ну или со Снеговиком на крайний случай. Дедушка уже старый, писюн у него отморожен и не работает, так что Дусю никто не ебёт, кроме нас, — и центральная палуба вновь огласилась громким гоготом.

Один из годков подошёл к Снегурочке и начал «нежно» гладить её груди. Затем осторожно сжал их, отчего раздался характерный скрип трения надутого шарика.

— Лимон, завязывай нахуй, уже пять шариков лопнуло. Если ещё и эти по пизде пойдут — до конца праздника без сисек останемся, — одёрнул его другой.

Лимон медленно, с аккуратностью сапёра, приподнял одну «грудь», отступил на шаг, прищурился, затем вновь подошёл и чуть сдвинул её ниже. Снова отступил, оценивая результат.

— А я что? Я ничего. Криво сиськи висели — непорядок. Поправил как надо. Теперь всё красиво.

Под общий смех Лимон наконец оставил Дусю в покое.

Подошло время концерта. Все, кому положено, расселись на баночках, остальные расположились позади — стоя. Конечно, подготовка подавляющей части номеров легла на плечи карасей. Старослужащие могли поучаствовать в концерте, но только по собственному желанию либо по распоряжению командиров.

Пару человек спели под гитару, в том числе и Бобёр, который исполнил что-то из «Весёлых ребят» — про то, как кто-то бродил по белому свету и был безмерно счастлив от этого. Также прозвучало несколько стихотворений из школьной программы.

Наконец наступило время сценки учебного взвода.

Капризный режиссёр

На середину палубы вышел Митиш, облачённый в обычную робу, с беретом на голове, надетым не по уставу, шарфом, обмотанным вокруг шеи, и очками на носу.

— К вашему вниманию юмористическая антреприза под названием «Капризы режиссёра», подготовленная моряками учебного взвода, — произнёс Митиш.

— Кадр 1987, дубль 365, — писклявым голосом объявил Аркаша и хлопнул самодельной хлопушкой-нумератором перед такой же самодельной кинокамерой, изготовленной из машинки для бритья с ручным заводом.

Камера бодро зажужжала, и оператор Сява направил её на прогуливающуюся пару «влюблённых»: женихом был Лёлик, а его подругой — обмотанный простынями Берёза. На этот раз «груди» дамы были сделаны из свёрнутых полотенец и выглядели менее убедительно, чем у Снегурочки, но присутствующие без труда поняли, что перед ними женщина.

Пара вышла на середину прохода, и в этот момент уркаганской походкой к ним подошёл Бахыч.

— Слышь, братан, дай закурить, — с интонацией, не терпящей отказа, сказал он, обращаясь к Лёлику.

— Мужчина, шо вы себе такое позволяете среди тёмной ночи и такой наезд! — вступился за «жениха» Берёза.

— Мамаша, не надо лезть в разговор, где вас вообще не должно быть, — парировал Бахыч.

— Бабу мою не обижай, а то придётся морду твою подрихтовать, — наконец ожил Лёлик.

— Ты смотри, какой некультурный приезжий попался, — сказал Бахыч, выхватил из-за пояса нож приличных размеров и сразу же всадил его подмышку несговорчивого «жениха».

После удара Лёлик рухнул на палубу, скрючился, а его «подруга» начала жалобно выть.

— Стоп, кадр! Ну, товарищи, это никуда не годится! — прервал сцену «режиссёр». — Мы же всё-таки снимаем картину на злободневную тему. Трудящимся необходимо раскрыть все детали тяжёлой судьбы праздно шатающихся прохожих, разжевать буквально каждый нюанс трагедии. Попрошу то же самое, но плавнее и медленнее.

Снова застрекотала камера, и на сцену, еле волоча ноги, вышла пара «влюблённых». Навстречу им так же медленно двигался «бандит». В точке встречи завязался тягучий разговор — каждое слово сопровождалось паузой. Финал был предсказуем: бандит медленно, с плавностью падающего пера, достал нож и не спеша воткнул его в Лёлика.

— Стоп, кадр! Ну, товарищи, это никуда не годится! — снова вмешался режиссёр. — А где динамика? Где движение времени? Зритель ждёт быстро развивающегося сюжета. А у вас за это время можно поесть, сходить в туалет, а убийца всё ещё будет доставать нож. Давайте то же самое, но быстрее.

На импровизированную сцену выбежал Сява, согнулся и начал снимать, быстро перемещаясь вокруг героев. Те, в свою очередь, с ускоренной суетливостью встретились, торопливо обменялись репликами — и Лёлик мгновенно рухнул на пол, словно подкошенный.

— Стоп, кадр! Ну нет же, ну нет! — раздался недовольный голос Митиша. — А где трагедия? Где боль, где горечь утраты? Товарищи, хоть немного скорби на лицах! Человек всё-таки умирает. Больше сострадания. Ещё один дубль.

На сцену выходит Сява, вытирает «слезу» и, морщась, начинает снимать. Лёлик в обнимку с Берёзой движется навстречу камере, оба рыдают. К ним подходит плачущий Бахыч, достаёт платок и сначала вытирает слёзы себе, затем им. В финале «бандит», всхлипывая, достаёт нож и с извинениями втыкает его в свою жертву.

— Стоп, кадр! Ну, дорогие вы мои товарищи, ну нет же, нет и нет! — вновь оборвал сцену режиссёр. — Да, жизнь оборвалась, но это же не конец. Впереди завтрашний день, полный оптимизма и надежд на лучшее. Зритель должен покидать кинотеатр в приподнятом настроении, с зарядом бодрости и оптимизма! Так не пойдёт. Давайте новый дубль. И больше радости, товарищи, больше счастья!

На сцену лёгкой, непринуждённой походкой выходит Сява. Лицо его озаряет широкая улыбка — он явно наслаждается процессом съёмки. Навстречу ему движется молодая пара «влюблённых» — легко, весело. Лица их светлы и радостны. «Невеста» игриво припрыгивает вокруг «жениха», тот с любовью её обнимает и целует.

К ним подходит такой же радостный «бандит».

— Крепкого вам здоровья и долгих лет жизни! — он снимает кепку и кланяется. — А не будет ли у вас папироски? — сквозь смех обращается он к паре.

Актёры начинают истерично смеяться, обнимаются, целуются, словно захлёбываясь от внезапного счастья. Но каким бы ни было это веселье, сюжет остаётся неизменным: «бандит» достаёт нож и, со слезами радости, вонзает его в Лёлика.

Тот, не переставая смеяться, падает замертво. «Невеста» радостно хлопает в ладоши, а «бандит» поздравляет её с «успешной кончиной» их любви.

— Стоп, кадр, снято! Ну вот же оно — феноменально! — раздаётся довольный голос режиссёра.

Сценка была, прямо скажем, незатейливой. Матросы развлекались как могли, но настроение у собравшихся заметно улучшилось. Учебный взвод под одобрительные возгласы отправили к телевизору — слушать новогоднее поздравление, после чего им предстояло вернуться в своё расположение.

На этом праздник для карасей заканчивался. А вот старослужащие могли позволить себе ещё немного вольницы: побузить пару часов, а может, и по-тихому пожарить картошку на камбузе, запивая её горячим чаем из мяты. 

Выходной день

Воскресные и праздничные дни — самые любимые для карасей. Это были редкие островки передышки в череде однообразных и напряжённых будней. Во-первых, в эти дни не было зарядки — уже одно это воспринималось как маленькая победа. Во-вторых, рацион становился чуть богаче. Ну и, наконец, именно в такие дни на остров приезжал какой-то мужик: привозил цветной телевизор с видеомагнитофоном, и в клубе показывали сразу два зарубежных фильма.

Как правило, это были остросюжетные боевики, после которых у многих появлялось желание заняться каким-нибудь единоборством или хотя бы пару раз отработать удары в воздух. На время сеанса жизнь на острове будто замирала: стихали разговоры, пустели коридоры, и даже самые шумные становились тише. Только несчастная дежурная служба в эти часы мысленно проклинала свою судьбу за то, что наряд выпал именно на выходной.

Стоило это удовольствие один рубль или пятьдесят копеек за фильм с человека — вдвое дешевле, чем в видеосалонах на «большой земле», но по ценности ощущалось куда выше. Сам факт того, что можно было хоть ненадолго «выскочить» за пределы казармы — пусть и через экран, — уже многое значил. Западная культура, несмотря на ещё держащуюся на ногах советскую власть, понемногу просачивалась и сюда.

Воскресный или праздничный завтрак тоже ощущался иначе. К обычному рациону добавлялись варёное яйцо, столовая ложка сгущённого молока и небольшой кусочек сыра. Мелочь, но именно из таких мелочей и складывалось ощущение, что день сегодня — особенный.

— Слышьте, пацаны, а с каких хуёв у этих за соседними столами жрачки больше, чем у нас? — спросил Лёлик, усаживаясь за стол.

— Так у них пайка водолазная, им в добавку положено всякой хрени. Будешь хорошо себя вести — и тебе дадут, но потом, — с видом знатока прокомментировал Давид.

Сегодня, в добавок к казённой еде, бочковой выдал каждому по одной шоколадной конфете — из тех, что остались от чьей-то посылки. Конфета исчезала быстро, но хорошее настроение после неё держалось чуть дольше обычного.

Посылка с воли

По умолчанию все приходящие посылки вскрывались и досматривались дежурным офицером по части. В его задачу входило изъятие возможной крамолы, находящейся внутри. Впрочем, негласные правила тоже никто не отменял: если среди содержимого оказывалось что-то съестное, хорошим тоном считалось поделиться — с офицером и его помощниками.

После этого счастливый обладатель посылки направлялся в своё подразделение, где его уже ждали старшие товарищи. Там церемония повторялась: без лишней скромности они отбирали себе примерно половину от оставшегося. Всё остальное формально оставалось карасю, но это вовсе не означало, что он мог распоряжаться этим по своему усмотрению.

Остатки сдавались в «общак». Есть продукты из посылки разрешалось только в строго отведённое время — во время приёма пищи. Сам факт обладания чем-то «с воли» уже не принадлежал тебе полностью — он становился частью общей системы.

В учебном взводе это выглядело так: конфеты и прочие сладости после всех «отчислений» складировались в баталерке, а затем бочковой выдавал их по счёту — ровно по количеству человек. Всё было строго и без лишних сантиментов.

Редко кому из получивших посылку удавалось урвать себе лишний кусок. В большинстве случаев ему доставалось столько же, сколько и остальным — пара конфет или несколько печений.

И всё же даже это казалось маленьким праздником. Потому что это было не просто сладкое — это был кусочек дома.

Матросское пирожное

Сожрать целую конфету за один раз — быстро разжевав её за завтраком? Ну что вы, господа, это моветон, какого не видывала образованная публика! Конечно, счастливый обладатель кусочка счастья мог так поступить, но в реальности удовольствие растягивалось на весь приём пищи, и лёгкий сладкий привкус сопровождал каждый глоток и каждую ложку.

Процедура эта входила в негласные флотские традиции и была отточена до мелочей всеми без исключения.

Хлеба моряки ели много и с удовольствием. Тем более что обычный серый «кирпич» легко превращался в настоящее пирожное морского разлива. Упустить такую возможность порадовать себя не хотел никто.

Сразу после команды «приступить к приёму пищи» моряк раскладывал перед собой пару ломтей хлеба, отпиленных от кирпича. Затем на них ровным слоем намазывалось масло. Если ты относился к «высокой касте» штатных водолазов, то на каждый кусок шёл отдельный, щедрый масляный слой.

Следом выливалась ложка сгущёнки — и тут требовалось мастерство: аккуратно перемешать её с маслом так, чтобы ни капли не пролилось на стол. После этого кусочек сыра мелко нарезался ножом прямо на хлеб, равномерно покрывая всю поверхность.

И, наконец, «вишенка на торте» — конфета. Её извлекали из обёртки и так же тщательно, словно ювелирную стружку, распределяли по всему бутерброду.

Всё. Суперделикатес готов. Теперь его можно было не спеша есть, чередуя с кашей, в которую заранее брошен кусок сахара, а затем запивать кружкой горячего, обжигающего чая.

— Взвод, заканчиваем приём пищи! — прозвучал неумолимый голос Гайдаржи.

Это ещё не конец трапезы — скорее предупреждение. Через минуту, максимум две, последует окончательная команда: «Закончить приём пищи, выходи строиться!». Поэтому духи начинают спешно запихивать в себя остатки еды, запивая всё это кипящим чаем.

Есть и ещё одна особенность. По бригадной традиции чайник выставлялся на стол только после того, как за него садились. До этого он спокойно стоял на плите, поэтому, оказавшись на столе, продолжал буквально кипеть.

К этой традиции новобранцы привыкали болезненно — обжигаясь, спеша, стараясь успеть сделать хотя бы несколько глотков.

Но совсем скоро происходило обратное: едва остывший чай уже не устраивал «лужёные» глотки, и моряки начинали требовать от бочкового вернуть чайник на плиту — довести до нужной кондиции, до настоящего кипятка.

Рабочие будни

Суров и однообразен рабочий график моряка. Не верьте тем, кто не имеет к флоту никакого отношения: нет здесь никакой романтики, даже её намёка. Романтика появляется разве что тогда, когда красавец корабль сталкивается с неудержимой стихией бескрайнего моря и бросает ей вызов.

В нашем случае чувство радости и азарта возникало у бойцов лишь тогда, когда их выпускали «на волю» — в леса, поля, горы. Когда ставились задачи с выполнением надводных или подводных элементов. Не отрицаю, многие получали удовольствие и от огневой подготовки, и от прыжков с парашютом. Находились и такие, кто с азартом выдёргивал чеку у сложного взрывателя на занятиях по минно-подрывному делу.

Но всё же именно свобода действий и возможность применить знания на практике — вот то, ради чего всё это терпелось. То, что каждый хотел испытать на собственной шкуре.

А в остальное время — продолжалась серая, однообразная рутина, лишь изредка разбавляемая заступлением в наряд.

Команда «подъём» — и уже через минуту ты свинячьим галопом несёшься по мраку просыпающегося острова. Час изнурительной физической нагрузки, затем короткий перерыв: умывание, заправка постелей. Развод на уборку территории — и только после этого завтрак.

Далее — построение на утренний осмотр и начало занятий. Обед — и снова учебная подготовка. Где-то между делом втискивается час самоподготовки: привести форму в порядок, написать письмо домой, пролистать газету.

Потом ужин и ещё несколько часов на изучение уставов.

Вечерняя проверка. И, наконец, долгожданный отбой.

Но сама команда «отбой» ещё ничего не означает. В любой момент за ней может последовать резкое «подъём!» — и взвод тут же оказывается на полу: коллективные отжимания, отработка укладки формы, тренировка одевания на скорость или просто бесконечные повторения «отбой — подъём».

Здесь же проверялась чистота носков — на флотском сленге «карасей» — и гюйсов. Эти вещи стирались ежедневно, без исключений. Праздник или будни — неважно.

Стирка проходила во время вечернего туалета, в проходном каземате, под холодной водой и с хозяйственным мылом. Плохо постиранные вещи или, того хуже, забывчивость считались серьёзным проступком. Наказание следовало сразу: повторная стирка всех вещей в составе взвода и обязательные отжимания — сотня раз под счёт виновника.

И всё же, каким бы тяжёлым ни был быт, на первом месте оставалась боевая подготовка. В бригаде ей уделялось первостепенное значение. Уже с учебного взвода в головы бойцов методично вбивались основы всего, что понадобится дальше.

Теория здесь шла рука об руку с практикой, а перечень дисциплин был настолько обширен, что вполне мог соперничать с программой серьёзного учебного заведения.

Водолазная подготовка

Изучение водолазной техники и основ медицины постепенно стало разбавляться практическими спусками под воду на учебно-тренировочной станции. Шаг за шагом бойцы постигали все премудрости непростого водолазного дела — от простого к сложному.

Правильно подготовить снаряжение, грамотно экипироваться, вывеситься, контролировать дыхание, оказать первую помощь товарищу — и ещё множество нюансов, которые необходимо было освоить, чтобы получить первую, базовую квалификацию — водолаз-разведчик.

Не оставались без внимания и тактико-технические характеристики водолазного снаряжения, стоящего на вооружении, а также подводных средств передвижения.

Возглавлял всю водолазную подготовку на острове капитан первого ранга Овечкин. Человек с непререкаемым авторитетом среди моряков, считавшийся специалистом «от Бога». Участник множества историй, со временем превратившихся в легенды, передаваемые из поколения в поколение. Про таких говорили — «съел не один пуд крабов на водолазных проблемах».

Он умел с одного взгляда определить, пригоден ли боец к водолазному делу.

При этом, несмотря на профессию, требующую крепкого здоровья, много курил, а в свободное от службы время — и немало пил. Благо «шила» — если по-граждански, медицинского спирта — в части всегда хватало: его требовалось немало для поддержания водолазного снаряжения в надлежащем состоянии.

Воздушно-десантная подготовка (ВДП)

ВДП не была самой объёмной дисциплиной, однако устройство и характеристики ПВ-3 — парашюта водолазного третьей серии — матросы знали, как «Отче наш». Укладка купола доводилась до автоматизма, а апогеем подготовки учебного взвода становились три практических прыжка с различных средств десантирования.

Нельзя сказать, что по окончании службы рядовой боец становился высококлассным парашютистом. Однако с уверенностью можно утверждать: все без исключения моряки боевых подразделений были готовы к десантированию в реальных условиях.

В среднем за время службы каждый выполнял около 20–30 прыжков. На первый взгляд это немного, но при более внимательном рассмотрении становится ясно: такого количества вполне достаточно. Каждый учебно-тренировочный прыжок имел конкретную цель — отработку элементов специального десантирования.

Прыжки почти всегда выполнялись со штатным оружием, нередко — с грузовым контейнером. Обязательной частью подготовки была отработка приводнения. И лишь немногим, ввиду сложности, удавалось выполнить прыжок на воду с контейнером и подводным носителем одновременно.

Само название — «водолазный парашют» — звучит непривычно. На первый взгляд может показаться, что между парашютом и водолазом нет никакой связи. Однако ПВ-3 — это специализированная система, разработанная для подразделений специального назначения ВМФ.

В отличие от штатных систем ВДВ, например Д-6, он имел увеличенную площадь купола и изготавливался из материалов, устойчивых к воздействию морской воды. Увеличенная площадь обеспечивала более мягкое приземление при значительной нагрузке — а нагрузка могла быть весьма серьёзной.

В максимальном варианте десантирования картина выглядела так: боец, полностью экипированный в водолазное снаряжение, размещался на индивидуальном подводном средстве передвижения, к которому крепился контейнер с оружием и снаряжением. Общая масса конструкции легко превышала двести килограммов.

При таком весе самостоятельное покидание самолёта было затруднительно, поэтому десантирование происходило с помощью выпускающих — фактически бойца выталкивали в проём. В этот момент от него уже мало что зависело: всё решали подготовка и слаженность действий группы.

После отделения от самолёта начинался короткий, но предельно ответственный этап спуска.

Казалось бы, боец приводнился — и что дальше? Зачем вся эта сложность?

Ответ становился понятен уже в ходе выполнения конкретных учебно-боевых задач, где подобная схема десантирования позволяла скрытно и оперативно доставлять группу в заданный район.

За ВДП в бригаде отвечал полковник Поздняков Василий Данилович — выпускник РВДКУ, высококлассный специалист, человек решительный и жёсткий.

Кавалер ордена Красной Звезды, он получил награду за выполнение прыжка с транспортного самолёта с предельно малой высоты — около 50 метров. Показатель, который и по сей день остаётся непревзойдённым.

Зачем это было нужно? В условиях реального боя парашютист в воздухе — уязвимая цель. Сокращение времени спуска до минимума означало снижение риска поражения. Поздняков на практике доказал: время пребывания в воздухе можно сократить до нескольких секунд.

Цена такого решения — предельный риск.

Но именно на этом и строилась система подготовки.

Классическая операция — воздух–вода–земля

Граница отдельно взятого государства редко представляет собой неприступную крепость, особенно если речь идёт о её прибрежной части. Вряд ли кто-то из читателей видел на берегу моря сплошной забор из колючей проволоки с контрольно-следовой полосой, как это бывает на сухопутных рубежах.

Безусловно, отдельные участки побережья и стратегические объекты могут охраняться достаточно серьёзно. Но в целом линия берега — это протяжённая, размытая граница, где сама природа играет против тотального контроля. Волны стирают следы, приливы меняют очертания, а ночь над водой поглощает звуки и силуэты.

Именно поэтому прибрежная зона зачастую не является непреодолимым препятствием для тех, кто умеет работать скрытно и грамотно использует возможности открытой воды.

Для таких подразделений море — не преграда, а дорога. Тихая, тёмная и, при должной подготовке, почти незаметная.

Чтобы наглядно представить, как в одной операции переплетаются водолазная и воздушно-десантная составляющие, приведу конкретный пример из практики бригады.

В рабочем кубрике сидел поджарый, лысоватый офицер среднего возраста. Под его пышными усами тлела сигарета, а взгляд был прикован к разложенной перед ним карте. Это был капитан третьего ранга Дёмин — Веня. Командир второго отряда — самого малочисленного и самого закрытого. Вокруг этого подразделения давно ходили слухи и легенды, подпитываемые его малочисленностью и туманностью выполняемых задач.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и на пороге появились два офицера спортивного телосложения.

— Разрешите, товарищ командир. Капитан-лейтенант Мизгирёв и старший лейтенант Носаль по вашему приказанию прибыли, — доложил Мизгирёв сразу за двоих.

— Заходите, садитесь, — спокойно, почти лениво ответил Веня.

Офицеры молча заняли места.

— Поступил срочный приказ из штаба флота. Хотят проверить нашу боевую готовность. Заодно — взбодрить балаклавскую часть ПВО, береговую охрану и пограничников, — Дёмин ткнул карандашом в карту. — На подготовку три дня, коридор по времени — неделя. Вот расположение части. Какие будут предложения по высадке?

Трое склонились над картой. Не просто смотрели — читали её.

Первым заговорил Носаль:

— ГС пустим вдоль берега на удалении 12–15 миль. С него — пару «Стрижей», в надводном выходим на берег где-нибудь вот здесь… километрах в пятидесяти от объекта. Дальше — пешкодралом.

Карандаш оставил на карте небольшой кружок.

— Вариант рабочий, — кивнул Веня. — Но они нас будут ждать. Есть шанс, что запеленгуют ещё на подходе.

— Возьмём противорадарные накидки, — не сдавался Носаль.

— А визуалку? Поставят дополнительные посты, ночники подтянут — вычислят, как школьников.

Пауза.

— Тогда так: ГС, с него десантируемся на «Протонах» и в подводном до берега, — предложил Мизгирёв.

— Думал об этом, — коротко ответил Веня. — Но ближе двенадцати миль ГС не подойдёт. Заряда может не хватить. Четыре часа под водой — потолок. Обратно как?

Снова тишина. Только тихое потрескивание сигареты.

— Предлагаю комбинированный вариант, — наконец сказал Дёмин. — АН-26. Выброска в двух–трёх милях от берега, высота — пять тысяч. Полное снаряжение, носители. После приводнения — под воду и к точке. Вот здесь.

Карандаш уверенно уткнулся в прибрежную линию.

— После выполнения задачи — отход под водой. На старых харчах: кислород и батареи должны вытянуть пару часов. Дальше всплываете и в этом квадрате вас подбирает ГС.

Мизгирёв коротко кивнул:

— Рабочий план. Справимся, товарищ командир.

— Вот и ладно. Старший группы — Мизгирёв, заместитель — Носаль. Ещё двоих подберёте сами. Двое суток на подготовку. С этого момента — казарменное положение. Время старта сообщу отдельно. Работайте.

На этом разговор был закончен.

За несколько дней до начала операции в сторону Крыма было направлено грузовое судно — ГС, входящее в боевое расписание части. Его задача — отвлечь внимание балаклавской береговой охраны, демонстративно курсируя в двенадцатимильной зоне в районе Севастополя.

С виду это было обычное гражданское судно — ничем не выделяющееся среди своих собратьев. Ни внешних признаков принадлежности к ВМФ, ни намёка на военное назначение.

Но был нюанс. В трюме были скрытно установлены два торпедных аппарата — средство незаметной высадки боевых пловцов практически «под носом» у противника.

Об этом, разумеется, знали и в Балаклаве. Именно на это и рассчитывал Дёмин: противник «клюнет» на приманку и сосредоточит внимание на судне, упустив основной манёвр.

Кроме того, ГС должен был выполнить и вторую задачу — эвакуацию группы после завершения операции.

В состав группы Мизгирёв включил Кирлана и Козака. Оба — прирождённые водолазы. Уверенно работали и на ластах, и на носителях, стабильно показывая высокий результат.

Но Мизгирёв пошёл дальше — головным в сцепке он назначил самого молодого из них, Козака. Тот на Тендре умудрялся проходить сложные маршруты без единого всплытия для ориентирования. И каждый раз возвращался в исходную точку с погрешностью в считаные метры. Создавалось впечатление, что у него в голове, помимо компаса, установлен целый набор приборов: гироскоп, лаг, глубиномер — всё, что позволяло безошибочно чувствовать пространство под водой.

И именно ему предстояло вести группу в подводном положении.

АН-26 — надёжная и практичная машина, способная взять на борт более пяти тонн полезной нагрузки или до сорока десантников. Сегодня ему не придётся работать на пределе: на борту всего четыре бойца и двое выпускающих, не считая пятерых членов экипажа.

От военного аэродрома Очакова до Балаклавы — около трёхсот километров по прямой, примерно час лёта. Однако экипажу был задан сложный маршрут: с постоянной сменой высоты и направления, с имитацией ложных выбросок в нескольких точках. В результате группа ожидала десантирования лишь спустя два часа после взлёта.

С учётом увесистой поклажи каждого «рэкса» — полностью снаряжённого носителя и массивного водонепроницаемого контейнера с оружием и оборудованием — было принято решение о механизированном способе выброски. К этому добавлялось и водолазное снаряжение, дававшее ещё около двадцати килограммов веса.

В итоге каждый десантник представлял из себя порядка двухсот килограммов общей массы, из которых до ста двадцати приходилось на снаряжение.

Теоретически выйти самому с таким грузом можно. Практически — риск беспорядочного падения возрастал кратно, а значит, увеличивалась вероятность запутывания стабилизирующего парашюта сразу после отделения.

Наконец загорелась жёлтая лампа готовности. Короткий сигнал оповестителя — сухой, как щелчок. До выброски оставалось 10–15 минут.

Водолазы без суеты заняли свои места на тележках с поклажей. Чтобы минимизировать разлёт группы, выпускающие организовали два параллельных потока. Первыми сели Мизгирёв и Носаль — их вес был больше. За ними — Козак и Кирлан.

Работа пошла быстро и чётко, почти без слов. Стабилизирующие парашюты подключены к вытяжным тросам. Затем — сцепка бойца с поклажей: ремни, карабины, фалы. Всё затягивается, проверяется, перепроверяется. Ни одного лишнего движения. Жестами — команда на трёхкратную промывку ИДА. Пять тысяч метров ещё позволяют дышать обычным воздухом, но аппарат должен быть готов уже сейчас.

Контроль — по второму кругу. Затем — по третьему. Выпускающий поднимает большой палец. Ответ — такой же. Готов. Остаётся ждать.

Несколько минут — но тянутся они бесконечно.

Адреналин подступает волной, глухо стучит в висках. Именно ради этого ощущения они и шли в спецназ. Не ради строя, не ради казармы — ради этих мгновений, когда весь мир сжимается в одну точку. Вот она — работа. Настоящая.

Мизгирёв, в отличие от остальных, не отдаётся эмоциям. Его мозг работает жёстко и холодно. Он прокручивает задачу снова и снова, стараясь не упустить ни одной детали. Любая мелочь может сорвать операцию. Больше всего его тревожит техника. Люди — нет. В людях он уверен. В каждом. А вот снаряжение иногда подводит.

Перед вылетом они несколько раз проверили аппараты и носители, заменили всё, что вызывало хоть малейшее сомнение. Отобрали аккумуляторы — свежие, но уже проверенные в работе. Казалось, учли всё. И всё же именно техника оставалась слабым звеном. Сбой дыхательного аппарата. Отказ носителя. Одна ошибка — и вся операция может пойти под откос. Он снова прокручивает маршрут. Снова просчитывает в голове. И снова возвращается к одному и тому же: главное — чтобы всё сработало.

Вот оно — началось. Рампа самолёта медленно поползла вниз, и в образовавшейся щели показалось небо, местами подкрашенное кровавым багрянцем уходящего дня. Время для выброски выбрано безупречно — сразу после наступления темноты.

Ночь, дождь, ветер, непогода — лучшие союзники разведчика. Чем хуже условия, тем выше шансы остаться незамеченным. Разумеется, в разумных пределах: шторм и высокая волна могли свести операцию на нет. Оптимальным считалось волнение моря в 2–3 балла. Штиль, как ни странно, тоже был опасен — гладкая вода легко выдавала любое неосторожное движение под поверхностью.

Рампа полностью опустилась. В салон ворвался поток холодного воздуха, вместе с оглушительным рёвом винтов. Пространство словно разорвалось на части. Пронзительный сигнал. Зелёный свет лампы. Пора.

Выпускающий в последний раз поднёс кулак с оттопыренным большим пальцем к маске каждого бойца. Ответ — такой же.

Мах рукой — в сторону чёрной пасти пустоты.

Мизгирёв инстинктивно напрягся, вцепился в резиновый контейнер под собой, словно всадник в седло. Тележка тронулась — сначала медленно, затем всё увереннее покатилась по наклонной рампе.

Толчок в спину. И — провал.

Короткое торможение у самого края — ограничительный трос резко остановил тележку. Металл скрежетнул, и, будто не выдержав нагрузки, она сбросила с себя всё содержимое. В следующий миг Мизгирёва подхватил мощный поток воздуха.

Несколько секунд — и падение выровнялось, стало строгим, вертикальным. Гравитация взяла своё.

Над головой хлопнул стабилизирующий парашют — открылся штатно. Он дёргался в потоке, сопротивлялся ветру, удерживая тело от беспорядочного вращения. Секунды тянулись мучительно долго. Тридцать… максимум сорок — столько отводилось на стабилизацию.

ППКУ выставлен на восемьсот метров — решение Позднякова. И правильное: запас высоты — это шанс. Лишние секунды, если что-то пойдёт не так.

Щелчок. Долгожданный, чёткий. Стабилизирующий начал вытягивать основной купол. Мизгирёв не ждал — рука сработала почти автоматически. Рывок — и замки крепления носителя и контейнера раскрылись. Груз отделился. Медленно, тяжело он ушёл вниз, утягивая за собой тёмные очертания.

И сразу — двойное ощущение: толчок вниз и резкий рывок вверх. Скорость упала мгновенно. На короткий миг возникло странное чувство — будто он завис в пустоте.

Тишина. Глухая, абсолютная. Даже самолёт исчез — словно его никогда не было.

Первым делом — купол. Всё штатно. Белое полотно ровно расправилось над головой.

Дальше — груз. Сквозь узкое стекло маски, в темноте, Мизгирёв разглядел два тёмных силуэта — носитель и контейнер. Болтаются ниже, на длинном фале. Значит, всё в порядке.

Он поднял взгляд. Один купол — совсем рядом, метрах в тридцати, чуть выше. Носаль. Ещё два — выше, в сотне метров. Выпускающие отработали чётко. Мизгирёв уверенно повернул вентиль клапанной коробки в положение «аппарат». Послышался знакомый, размеренный звук — лёгкое постукивание слюдяных пластинок. Ритм дыхания. Кислород пошёл.

Теперь оставалось ждать. Приводнение было уже близко.

И в эти короткие мгновения он вдруг поймал себя на странном ощущении — почти забытом. Свобода. Холодная, тёмная, опасная. Но — настоящая.

Почему-то именно в этот момент Мизгирёву вспомнился один случай. Бедолага мичман на плановых прыжках с приводнением отстегнул основной купол раньше времени. Что им двигало — страх или ошибка? Может, испугался, что его накроет тканью, и он не выберется. А может, искажённое стекло маски предательски соврало о высоте. Как бы там ни было — падение с двадцати метров оказалось очень жёстким. Мичмана переломало основательно, а дыхательный аппарат, сильно ударившись о воду, сделал своё дело: баротравма лёгких. Резкое схлопывание дыхательного мешка — и лёгкие лопнули, как перекачанный шарик.

Его спасли. Долго лечили. Но спецназ для него закончился в тот день. Мысль мелькнула — и ушла.

Внизу послышался глухой всплеск. Резкое замедление. Мизгирёв чётко, без суеты, ударил по клавишам замка — свободные концы отстёгнуты. Ещё один удар о воду. И он уже внутри моря. В этот момент стало неожиданно спокойно. Даже легко. Здравствуй, дом. Здравствуй, родное Чёрное море. Я снова с тобой.

Вода мягко приняла его, обволокла, приглушила всё лишнее. В этом прикосновении не было ни холода, ни враждебности — только привычная, почти родственная нежность. Как будто его действительно ждали.

Командир всплыл на поверхность, здесь ночь окончательно вступила в свои права. Небо погасло полностью, и мир растворился в густой, вязкой темноте.

Чуть в стороне белело пятно купола — медленно отползало прочь, уносимое ветром и волной. Ещё немного — и ткань напитается водой, море утянет его вниз, к самому дну. Жаль, конечно. Вещь казённая, недешёвая. Но свою работу он выполнил. А дальше — пусть отдыхает. Мизгирёв на секунду задержал взгляд на этом уходящем силуэте и даже невольно усмехнулся: может, там, внизу, он ещё расскажет крабам о своей короткой, но честной службе. Сегодня парашюту просто не повезло. Списан. Как расходный материал. Что ж… на войне это обычное дело.

На покачивающемся рядом контейнере загорелась лампочка — сухой элемент, напившись морской воды, ожил и запустил реакцию. Сначала свет был тусклым, словно неуверенным, но уже через минуту разгорелся достаточно, чтобы выхватить из темноты ближайшие очертания и позвать к себе остальных.

Времени не было. Отсчёт уже шёл — не по часам, а по воздуху в аппаратах, по заряду, по нерву.

Мизгирёв сразу взялся за работу. Без спешки. Руки двигались сами — на ощупь, по памяти. Проверка сцепки «Протона» с контейнером, дополнительный конец — вперёд, к носителю. Всё чётко, без лишних движений. Он даже не смотрел — чувствовал.

Носитель и контейнер покачивались рядом, лениво, как будто и не им предстояло через несколько минут нырнуть в темноту и тащить на себе всю эту поклажу.

По привычке всё было вывешено в лёгкий «минус» — полтора-два килограмма. Мелочь, но именно она в нужный момент прижимает к воде и не даёт всплыть там, где этого делать нельзя. Сейчас же их удерживали на поверхности куски пенопласта — серые, неприметные, аккуратно привязанные сбоку. Временная мера, пока группа собирается.

Первым подошёл Носаль. Почти бесшумно — только лёгкое шуршание воды от ласт. Подплыл вплотную, увидел в темноте маску Мизгирёва, коротко ткнул кулаком с поднятым большим пальцем — «всё в порядке» — и замер рядом, ухватившись за свой контейнер.

Через минуту из темноты подтянулись ещё двое. Сначала — звук: тихое, родное жужжание носителя, которое не спутаешь ни с чем. Потом — силуэты, появляющиеся в круге света, как мотыльки у лампы. Один. Второй. Все на месте.

Ни потерь, ни сбоев. Даже ласты — и те у всех при себе. Для такой выброски — почти роскошь. Мизгирёв отметил это про себя коротко, без эмоций: значит, сегодня им пока везёт.

А дальше — уже не только удача. Дальше — пахота.

Выстраивание сцепки — со стороны дело почти примитивное: соединились и пошли. Но под водой это превращалось в тонкую работу на грани ремесла и инстинкта. Здесь Мизгирёву нужно было решить задачу без права на ошибку — собрать группу в единый организм, где каждый связан с каждым, и при этом никто никому не мешает, не тянет, не сбивает курс и, главное, не теряется в темноте.

Ещё на берегу решили не изобретать велосипед — классическая последовательная сцепка. Просто, надёжно, проверено.

Козачок первым вышел вперёд. Чуть отплыл в сторону берега, завис, как будто примеряясь к невидимой линии, и занялся своим «бычьим глазом» — консолью с компасом и глубиномером. Движения спокойные, выверенные. Он не суетился — такие не суетятся. Здесь же закрепил подводные часы — те самые, за которые Веня перед вылетом чуть душу из него не вынул, пообещав все круги ада, если те уйдут на дно раньше времени.

Носаль подошёл к нему и коротко, без лишних жестов, пристегнулся фалом к контейнеру Козака. Следом Кирлан — к контейнеру Носаля. Замыкал Мизгирёв. Цепочка собралась. Четыре человека, четыре носителя, четыре контейнера — и всё это в одну линию, в которой между каждым звеном болтался свой груз. Со стороны — нелепая конструкция, почти карикатура. На деле — единственный способ двигаться как одно целое.

Пару минут ушло на доводку. Каждый занял своё место, натяжение фалов выровнялось, лишние люфты исчезли. Конструкция «ожила» — перестала быть набором отдельных людей и превратилась в связку.

Козачок проверил всё ещё раз. Азимут. Фалы. Крепления. Провёл рукой по линиям, словно ощупывая не верёвки, а нервные окончания. Убедился, что всё в порядке.

Три коротких хлопка по воде — сигнал вперёд. Носаль принял, передал дальше. Кирлан — ещё дальше. Шлепки дошли до Мизгирёва. Он снял лампочку с контейнера, поднял её над головой и трижды провёл из стороны в сторону — последний световой сигнал. После этого коротким рывком оторвал её от элемента и отбросил в сторону.

Свет исчез. Осталась только тьма и курс.

Команда на погружение получена — наверху больше делать нечего. Пенопласт с носителей и контейнеров ушёл в сторону, как ненужный балласт. Водолазы почти одновременно потянули травящие клапаны, выпуская остатки воздуха из комбинезонов, и группа мягко, без всплеска, начала уходить вниз. Поверхность сомкнулась над ними, будто её и не тревожили.

Козачок первым занял своё место. Лёг на «Протон» привычно, как будто не носитель под ним, а продолжение собственного тела. Глубина — три метра. Достаточно. Щелчок. Носитель дёрнулся вперёд, короткий рывок — и сразу же ощущение тяжести: он тянет всех. Несколько секунд «лошадка» будто упиралась, не желая брать на себя весь караван, но затем натяжение фалов изменилось — один, второй, третий подхватили движение. Ещё мгновение — и сцепка ожила. Скорость выровнялась.

Теперь это был не набор людей, а единый механизм — глухо жужжащий, вытянутый в линию, упрямо идущий вперёд со своими штатными двумя с половиной узлами.

Лампочка над компасом, хоть и тускло, но светит. Это ещё одно из слабых мест, казалось бы сделайте промышленную подсветку, так нет, приходится каждый раз «шаманить» своими руками самоделки, надеясь, что они не подведут в самый ответственный момент. Конечно, цифры компаса какое-то время фосфоресцируют в темноте, но уже через тридцать минут погружения разобрать их значение превращается в большую проблему.

Глубина пять метров. Самое то. Вода уже чище, но ещё не холодная, не густая, как ниже. Козачок держал её уверенно, почти не глядя на приборы.

И вдруг — мелочь. Холодная капля скользнула по лбу, задержалась на переносице и сорвалась внутрь маски. Он даже не отреагировал. Бывает. Обычное дело. Но через секунду — вторая. Потом третья. Козачок чуть напрягся, не меняя позы. Вода в маске — не проблема. Даже удобно иногда — стекло промывает. Но сейчас капли шли одна за другой, без пауз. Ещё несколько минут — и уровень начал подбираться к носу.

Блядина ебучая, — проговорил про себя Козак, и в этой мысли не было ни крика, ни паники — только глухое, тяжёлое раздражение. — Вот это засада…

А ведь отбирали самые хорошие гидрокомбинезоны. Перебирали, как золото, щупали каждую складку, проверяли на свет, на давление, на воду. Несколько раз гоняли на целостность — всё было идеально. И вот тебе на.

Наверное, при стабилизации здорово потрепало эту дубовую, упрямую советскую резину. Дёрнуло, повело — и она не выдержала, отслоилась где-то в районе маски. Самое «удачное» место.

Нет, чтобы протечка случилась где-нибудь ниже шеи, — с досадой подумал бедолага. — Там вода вообще ни на что не влияет. Хоть полностью комбез набери — и что? Ну увеличилась отрицательная плавучесть. Да и хрен с ней! Даже лучше — к дну прижмёт, лишний раз не всплывёшь.

А тут… В голове Козачка начали быстро, но чётко роиться мысли. Не метаться — работать. Что делать? Ещё пятнадцать, максимум двадцать минут — и маска заполнится до глаз. А дальше? Как он будет держать курс? Как читать компас, как контролировать глубину?

Был бы он ведомым — вообще не вопрос. Шёл бы себе за фалом, хоть с закрытыми глазами. Можно было бы даже расслабиться, полузаснуть в этом ровном гуле аппарата. А вода? Да пусть болтается — ни вреда, ни пользы.

Но он — головной. На нём направление. На нём вся группа. Полторашнику до звания «старого волка» ещё далеко, но и подвести сейчас — значит перечеркнуть всё, что про него думали. Командиры ведь не просто так его поставили вперёд. Доверили.

По прикидкам Козака — идти ещё час десять, может час двадцать. Немало. С учётом текущей течи — очень немало. Решение нужно принимать сейчас. Не через десять минут, не когда вода зальёт глаза, а именно сейчас — пока они ещё далеко от берега и любое внеплановое всплытие не превратится в демаскировку.

Не зря Мизгирёв остановил на нём выбор. Козачок был водолазом не по распределению, а по сути. По какому-то внутреннему устройству, которое либо есть, либо нет. И именно сейчас, с медленно наполняющейся морской водой маской, он вдруг вспомнил один старый, почти анекдотичный случай.

Спор. С кем-то из отряда, на тарелку жареного картофана. Тогда он заявил, что сможет выпить полную флотскую кружку воды… носом. Сначала смеялись. Потом начали подзадоривать. Потом поставили на кон жратву — и всё стало серьёзно.

Он тогда не думал. Просто сделал. Под изумлённые взгляды пацанов он одним заходом втянул в себя триста граммов пресной воды через нос — чисто, без паузы, без сбоя. Потом только выдохнул и усмехнулся. После этого случая уже никто не пытался с ним меряться длиной водолазных «бивней».

А сейчас… А не рискнуть ли? — мелькнула мысль. Он быстро прикинул. Судя по скорости — придётся «выпить» не одну маску. Две. Может три. А может и все четыре. На воздухе — пожалуйста. Захлебнулся — откашлялся, проблевался, высморкался — и живёшь дальше.

А здесь? Под водой? Здесь даже кашлянуть толком нельзя. Любой резкий сбой дыхания — и лёгкие могут не выдержать. Баротравма — и привет. Ошибки здесь не прощаются. Но и другого выхода нет.

Козачок чуть плотнее улёгся на носитель, выровнял корпус, поймал стабильный ритм движения. Вдох. Выдох. Аппарат работал чётко, как часы. Нужно было вписаться в этот ритм. Стать его частью. Он позволил воде подняться ещё чуть выше, почти к глазам, чувствуя холодную плёнку у переносицы. Поймал момент. И начал. Аккуратно. Без рывка. Не жадно. Он втянул воду внутрь — через нос, дозировано, как тогда, но теперь каждое движение было выверено до предела. Холод прошёл по носоглотке, неприятный, режущий, заставляющий тело рефлекторно дёрнуться. Но Козачок подавил это сразу. Жёстко. Без права на слабину. Ни кашля. Ни резкого вдоха. Ни единого лишнего движения.

Вода ушла внутрь. Маска чуть опустела. Он сделал несколько ровных дыхательных циклов, не сбивая темпа, не нарушая работы аппарата.

Курс — на месте. Глубина — держится. Сцепка — ровная, как струна. Теперь это была уже не просто работа. Это была тихая, упрямая борьба — за каждый метр, за каждую секунду, за возможность видеть и вести.

И Козачок шёл. Как будто ничего не произошло. Как будто всё идёт по плану.

Пять, шесть или даже семь хлебков воды сделал Козак, прежде чем организм начал сдавать позиции. Сначала это была просто солёная жидкость, раздражающая слизистую, потом — тяжесть в носоглотке, першение, жгучая боль где-то глубже, ближе к груди. С каждым «глотком» тело инстинктивно пыталось взбунтоваться, дёрнуться, сорвать загубник, закашляться — но он давил это в себе, глушил, как глушат панику на глубине.

Глубина пять метров. По ощущениям — целая бездна.

Маска снова давила на лицо, внутри неё хлюпала вода, но уже не так стремительно подбиралась к глазам. Значит, выиграл немного времени. Немного — но в их деле это уже почти победа. Нужно дотянуть. Доползти. Ещё немного.

Козак заставил себя не думать о том, сколько осталось идти. Не думать о том, что будет, если снова начнёт заливать. Только держать курс. Только вперёд. Только не сбиться.

Пальцы на рукоятках «Протона» стали какими-то чужими, деревянными. Он даже не сразу понял, что ощущает под собой — сначала лёгкое касание, потом уверенное сопротивление. Дно. Вот оно.

Без лишних движений, почти машинально, рука водолаза отщёлкнула переключатель. Носитель мгновенно затих, через мгновение — один за другим — умолкли и остальные двигатели. Табун, ещё секунду назад разрывающий воду, замер. Теперь они были просто четырьмя тёмными пятнами на дне.

После скрытного выхода на берег группе Мизгирёва предстояло ещё много чего сделать прежде чем она на рассвете снова скроется в объятиях родного моря, готового защитить своих детей от любых угроз.

В этот раз ГСН выполнила задачу на отлично. Уже через сорок–пятьдесят минут после высадки бравый майор гарнизонной комендатуры, как две капли похожий на Мизгирёва, уверенно шагал в сторону ближайшего шоссе в сопровождении образцово-показательного солдата, подозрительно напоминающего Кирлана. Их форма была безупречна до мелочей — ни складки, ни лишней пылинки, а на руках красовались повязки с надписью «Военная комендатура», придавая происходящему ту самую убедительность, на которой держатся подобные операции.

Чуть позади плёлся обезвреженный горе-диверсант с «завязанными» за спиной руками. Голова его была понуро опущена, но из-под этой маски покорности время от времени выскальзывал внимательный, цепкий взгляд — Носаль не выпускал обстановку ни на секунду, продолжая контролировать всё вокруг, правдоподобно играя роль арестанта.

Козаку же досталась работа без зрителей и аплодисментов — самая нервная и самая ответственная. Подготовить снаряжение в обратный путь, проверить каждый узел, каждый фал, каждую мелочь, от которой потом будет зависеть возвращение. Заодно «заминировать» сигнальными ракетами пути отхода ГСН и обеспечить огневое прикрытие на случай, если маскарад сорвётся раньше времени. После недавней истории с маской он работал ещё собраннее, суше, будто отрезал от себя всё лишнее — и усталость, и остатки адреналина.

Нестандартное мышление, холодный расчёт, наглость в действиях, а порой и откровенная театральная импровизация здесь не просто поощрялись — они были рабочим инструментом. И Мизгирёв владел этим инструментом в совершенстве.

В этот раз он даже не стал ничего усложнять. Проезжающий мимо УАЗ был остановлен без колебаний. Водителю коротко и безапелляционно объяснили, что речь идёт о задаче особой государственной важности — и этого оказалось достаточно. Никаких лишних вопросов. Через несколько минут машина уже уверенно катила в самый эпицентр зоны ответственности «вероятного противника».

Ночь была на стороне отчаянной четвёрки.

Подъезд к контрольно-пропускному пункту выглядел настолько буднично, что именно этим и обезоруживал. Фары, ровный ход, спокойные лица. Короткий разговор с дежурным — без суеты, без нажима, с той интонацией, которая не допускает сомнений. И вот уже сам дежурный лично сопровождает «патруль» с задержанным диверсантом в дежурную часть, даже не подозревая, что впускает внутрь тех, кого должен был ловить.

А дальше — действительно дело техники. Без шума, без паники, почти в рабочем порядке. Люди просто выполняли свою задачу, каждый — свою.

И уже позже, когда всё закончилось, когда патруль с диверсантом исчез так же тихо, как и появился, проштрафившийся наряд ещё целую неделю закрашивал большие белые кресты, аккуратно выведенные на всех ключевых зданиях части.

Учебная задача была выполнена.

Ну не взрывать же их было по-настоящему, в самом деле.

Тактико-специальная подготовка (ТСП)

ТСП — важнейший элемент наземной подготовки группы специального назначения (ГСН). После теоретического разбора всех нюансов, по сути — их тщательного «разжёвывания», организовывался учебный выход в лес. Как правило, это была Кинбурнская коса, которая отвечала всем необходимым требованиям: здесь в достатке было и леса, и пересечённой местности, а близость моря позволяла отрабатывать выход группы из воды. Изредка для проведения ТСП использовались и другие регионы страны, зачастую находившиеся на значительном удалении от основного места базирования бригады.

Азы ТСП — это передвижение группы, организация днёвки (места базирования), оборудование схронов и тайников, маскировка и многое другое. Основных тактических элементов, отрабатываемых в ходе подготовки, три: поиск, засада и налёт.

Поиск — самый сложный и трудоёмкий элемент, в определённой степени — базовый, его можно назвать стратегическим. В первую очередь это связано с основным предназначением подразделений глубинной разведки как в военное, так и в предвоенное время. Его суть — обнаружение тактических и стратегических средств ядерного вооружения противника. В подобных задачах и командиры, и бойцы прекрасно понимали: группа, получившая такой приказ, с высокой долей вероятности домой не вернётся. В условиях современной войны уничтожить стационарную шахту или мобильную пусковую установку и при этом остаться в живых — практически невозможно.

Для примера часто приводилась мрачная статистика времён Великой Отечественной войны: из ста заброшенных в тыл противника советских разведывательно-диверсионных групп к выполнению задания приступали лишь две-три. И это считалось хорошим результатом.

Поиск передвижных пусковых установок осложнялся ещё и тем, что командиру ГСН ставилась задача прочесать огромный квадрат местности — от десяти квадратных километров — за крайне ограниченное время. В этом и заключалась главная трудность: группа превращалась в злобную волчью стаю, которая в течение суток, а иногда и двух, без полноценного отдыха рыскала по незнакомой территории в поисках добычи.

Именно здесь уместно развеять один из самых устойчивых мифов о спецназе. Рядовой боец ГСН — это не накачанный, мускулистый «Рембо», не мастер рукопашного боя, способный голыми руками уничтожать противников, и не носитель прочих киношных, мифических качеств.

Настоящий боец — это выносливое, жилистое, внешне невзрачное хищное животное, нагруженное тяжёлой поклажей, которую под силу тянуть разве что породистому ослу. Это организм, способный без устали плыть, бежать и идти днями и ночами. Это существо, приученное обходиться минимальным количеством воды и пищи, находящее силы двигаться дальше тогда, когда этих сил, казалось бы, уже нет вовсе. Это тот, кто одинаково переносит и изнуряющую жару, и пронизывающий холод.

Это нетипичный хищник, который, как ребёнок, радуется проливному дождю и кромешной тьме — потому что именно в такие моменты сама природа становится его союзником, помогая незаметно подкрасться к цели и нанести точный, бесшумный удар.

Засада и налёт — это апогей выполнения задачи. Разница между ними в том, что при засаде ГСН действует из статического положения, ожидая появления противника, тогда как при налёте группа сама выбирает момент для атаки.

В обоих случаях требуется предельная точность: чёткое распределение сил, выбор позиций, доразведка местности и объекта, подготовка путей отхода, определение мест сбора, способов связи и учёт множества других критически важных деталей.

Огневая подготовка (ОП)

К превеликому счастью спецназа, он ещё не дошёл до того момента, когда в боевые группы начинают включать особей женского пола. Ну а мужчины? Конечно, в юном возрасте почти все без исключения испытывают вполне понятную тягу «популять» из всего, что способно с лёгкостью отнять жизнь у другого живого существа.

Огневая подготовка, без сомнения, один из самых любимых видов занятий для большинства бойцов бригады. И в этом плане им действительно повезло: с учётом специфики боевых задач боеприпасов на стрельбы отпускалось в достаточном количестве и под разные виды оружия.

Без лишней скромности можно сказать, что рядовой «островитянин» на достойном уровне владел практически всеми видами стрелкового оружия, стоявшими на вооружении Советской армии. Штатное оснащение бригады при этом включало значительное количество специального вооружения и дополнительных элементов. Это и ночные прицелы, и оптика, и подствольные гранатомёты, и, конечно, различные насадки для ведения бесшумной стрельбы.

Не обходили вниманием и потенциального противника — точнее, его вооружение. В бригаде имелся целый арсенал наиболее распространённых образцов западного стрелкового оружия: винтовок, автоматов, пистолетов. Но главное — к этому арсеналу были и боеприпасы. Примерно раз в год боевые отряды имели возможность проводить практические стрельбы, в ходе которых спецназовцы лично проверяли в деле оружие, которое в реальной обстановке могло оказаться направленным против них самих.

Как нетрудно понять, логика обучения работе с иностранным оружием заключалась вовсе не в расширении кругозора. Всё гораздо прозаичнее: сколько бы боеприпасов ни нёс с собой боец на задание, в серьёзном бою они могут закончиться. И тогда в ход идёт то, что удалось добыть.

С такими задачами матросы справлялись уверенно. Со временем доходило до того, что не требовалось даже отдельного занятия по разборке и сборке незнакомого образца. Бойцы осваивали его самостоятельно за считанные минуты — благо принципы работы и конструктивные решения у большинства видов стрелкового оружия во многом схожи.

Как правило, занятия по огневой подготовке проводились под руководством командиров групп или отделений, а командир отряда лишь изредка контролировал процесс со стороны.

Военная топография

Любая дисциплина в морском спецназе — важнейшая. Здесь нет главных и второстепенных знаний: любой прокол может стоить жизни всей группе и привести к срыву задачи.

Военная топография — не исключение. Умение читать карту — один из базовых залогов успеха. Правильно проложить маршрут на местности, грамотно распределить силы на переходах, выбрать места для днёвок, определить вероятные районы засад противника, спрогнозировать возможные позиции передвижных ракетных комплексов с учётом рельефа, выявить уязвимые участки в системе охраны и обороны объектов, подобрать точки для наблюдения и засад — всё это и многое другое без уверенного владения топографией реализовать на практике крайне сложно.

Преподавание топографии, как правило, осуществлялось командирами боевых групп или старшинским составом. В большинстве своём они имели за плечами опыт печёрской учебки, где эта дисциплина в буквальном смысле вдалбливалась в подкорку каждого курсанта — методично, жёстко и с академическим размахом.

Медицинская подготовка

Отличительной чертой советского образовательного процесса был фундаментальный подход к подаче материала — особенно это проявлялось в глубокой теоретической базе. Медицинская подготовка рядовых моряков в этом плане не являлась исключением.

Казалось бы, достаточно вбить в головы курсантов основы первой помощи: как наложить жгут, как распознать основные признаки заболеваний, как проводить профилактику — и на этом остановиться. Но нет. В тактической медицине такой упрощённый подход ещё мог иметь место: остановка кровотечения, транспортировка раненого, элементарная профилактика заболеваний в ходе выполнения задачи — этим, по сути, всё и ограничивалось.

Совсем иная картина складывалась в водолазной медицинской подготовке. Здесь занятия велись на протяжении всей службы — и, как показывает практика, не зря. У водолазов один из самых обширных перечней профессиональных заболеваний, с которыми они могут столкнуться. В этом отношении с ними не сравнится практически ни одна специальность. И речь здесь не только о разнообразии, но и о тяжести последствий. Более того, статистика упрямо говорит о том, что уровень травматизма и смертности у водолазов значительно выше, чем, например, у парашютистов.

Именно поэтому водолазная медицина носила в первую очередь профилактический характер. Задача была проста и жёстка: вбить в головы самые опасные сценарии, научить распознавать первые признаки проблем и не допускать элементарных, но фатальных ошибок. Эти знания в дальнейшем буквально сохраняли людям жизнь — заставляли внимательнее готовиться к спуску, контролировать себя под водой и правильно действовать в критических ситуациях.

При этом, несмотря на всю подготовку, потери были, есть и, скорее всего, будут до тех пор, пока человек не научится по-настоящему безопасно взаимодействовать с водной средой, не станет её частью.

Перечень профессиональных заболеваний, которые изучались в 17-й бригаде, впечатляет даже неподготовленного человека. Среди них: декомпрессионная болезнь, баротравма лёгких, баротравма уха и придаточных пазух носа, барогипертензионный синдром, обжим водолаза, обжатие грудной клетки, наркотическое действие индифферентных газов, кислородное голодание, отравление кислородом, отравление углекислым газом, химические ожоги и отравления поглотительными и регенеративными веществами, утопление, переохлаждение, перегревание, отравления и травмы, вызванные морскими животными, отравление выхлопными газами, травмы от подводной взрывной волны и многое другое.

Заболевания, возникающие во время спусков или после них, как правило, протекают остро и сопровождаются нарушением жизненно важных функций организма. Поэтому их диагностика и оказание помощи должны происходить максимально быстро.

Есть и ещё один важный момент: ряд состояний требует лечения под тем же давлением, при котором находился водолаз во время погружения. А это означает, что в постоянной готовности должна находиться барокамера, а вместе с ней — и обученный персонал, способный грамотно её использовать.

Инженерная подготовка или минно-подрывное дело

Одна из базовых и критически важных дисциплин. К концу третьего года службы каждый рядовой боец имел в своём распоряжении толстенную рабочую тетрадь, исписанную мелким убористым почерком, целиком посвящённую только этому предмету. Такие тетради берегли не хуже личного оружия — в них были собраны знания, которые в реальном деле могли спасти группу или, наоборот, отправить её на тот свет из-за одной-единственной ошибки.

Подавляющее большинство моряков боевых подразделений за годы службы становились очень хорошими специалистами в инженерной подготовке. Здесь и в теории, и на практике раскрывался весь спектр минно-подрывного дела. Под своеобразным «микроскопом» разбирались тактико-технические характеристики подавляющего большинства видов мин, зарядов и взрывателей, стоящих на вооружении Советской Армии, в том числе и специального назначения. Причём изучалось всё не на уровне «запомнил и сдал», а так, чтобы боец понимал саму логику работы каждого элемента и мог действовать в любых условиях — днём, ночью, под водой, в мороз, в грязи, под огнём или в полном отрыве от своих.

Бойцы получали фундаментальные знания по расчёту необходимого заряда для выведения из строя той или иной конструкции. Фактически они были способны организовать подрыв как простых объектов, так и достаточно сложных, где требовалась установка нескольких детонирующих элементов с различными схемами инициирования. Особое внимание уделялось подводным средствам минирования, детонаторам замедленного действия, способам скрытой установки зарядов, а также практическим навыкам применения различных типов взрывчатых веществ.

Не обходилась стороной и тема самодельных взрывных устройств. Подразумевалось, что в условиях войны группа может оказаться глубоко в тылу противника без возможности пополнения боезапаса штатными средствами. В таких обстоятельствах боец обязан был уметь собрать необходимое устройство буквально «из того, что есть под рукой». Именно поэтому моряков учили не просто пользоваться готовыми средствами, а мыслить, как инженер и диверсант одновременно.

Практические занятия пользовались у личного состава особым уважением. Было в глухом хлопке подрыва, в тяжёлом ударе взрывной волны и в разлетающихся кусках искорёженного металла что-то первобытное, завораживающее мужскую природу. После удачно выполненного подрыва бойцы ещё долго с азартом обсуждали правильность расчётов, спорили о мощности заряда и с удовольствием рассматривали результаты своей работы. Особенно ценились занятия, где допускалась хоть какая-нибудь импровизация, позволяющая проявить смекалку и инженерную хитрость.

Подводя черту, можно смело утверждать, что любой штатный боец при наличии доступа к объекту и необходимого количества взрывчатки без особого труда мог справиться с завалом дерева во время засады, перебитием железнодорожного полотна, подрывом опор линий электропередачи, уничтожением мостов, зданий и гидротехнических сооружений. Ну и, конечно же, с выведением из строя боевой техники, в первую очередь передвижных ракетных установок и надводных кораблей различного класса. Для группы специального назначения взрывчатка являлась не просто инструментом разрушения — это был полноценный инструмент войны, который спецназ умел использовать очень убедительно.

Горная подготовка

Данный вид подготовки в бригаде не предполагал обучения классическому альпинизму, скалолазанию или модному фасадному лазанию по отвесным стенам. Главным образом потому, что отцы-командиры всегда делали упор исключительно на практическую целесообразность дальнейшего применения полученных знаний. Здесь не готовили спортсменов ради красивых значков и фотографий на фоне покорённых вершин. Здесь готовили бойцов, которым, в случае войны, предстояло скрытно передвигаться, выживать и выполнять задачу в сложной горной местности.

При организации подготовки учитывался и географический характер основного регионального противника — Турции, значительная часть прибрежной территории которой представляет собой горно-холмистую местность, очень схожую по своим условиям с крымскими горами. Именно поэтому единственным местом проведения горной подготовки являлся Крым.

После сырого ветреного острова крымские выходы воспринимались бойцами почти как другая планета. Каменистые тропы, сухой воздух, запах можжевельника, резкие перепады высот и бесконечные подъёмы быстро объясняли каждому, что гора — противник не менее опасный, чем вооружённый человек. Здесь невозможно идти так же, как по равнине. Лишний килограмм груза начинал ощущаться уже через пару часов перехода, а ошибка в выборе маршрута могла стоить группе последних сил и драгоценного времени.

В ходе подготовки бойцы получали практические знания по особенностям передвижения группы в холмистой, предгорной и горной местности, организации днёвок и засад, маскировке на каменистом рельефе, специфике применения огнестрельного оружия, а также умению ориентироваться в условиях сложного рельефа. Особое внимание уделялось распределению нагрузки, темпу движения и сохранению сил. Очень быстро моряки понимали простую истину — в горах побеждает не тот, кто сильнее физически, а тот, кто умеет правильно рассчитывать себя и местность.

Отдельной наукой считалось скрытное передвижение ночью. Днём горы красивы, ночью же они превращаются в огромную чёрную ловушку, где один неосторожный шаг способен отправить человека в пропасть вместе с оружием и снаряжением. Поэтому группы часами учились двигаться в полной темноте, соблюдая дистанцию, удерживая направление и сохраняя тишину. Иногда бойцы после многокилометрового перехода падали на землю прямо в разгрузках и засыпали буквально за несколько секунд.

Имелась и своя специфика стрельбы в горах. Дальность, угол цели, отражение звука, каменные осыпи и постоянное эхо серьёзно осложняли работу. Выстрел в горах жил своей жизнью — мог многократно отразиться от склонов и полностью запутать противника относительно реального местоположения стрелка. Этим особенностям также уделялось большое внимание.

В конечном итоге горная подготовка не делала из моряков профессиональных альпинистов, но уверенно превращала их в универсальных бойцов, способных выполнять задачу практически в любой местности — от морского побережья до труднодоступных горных районов.

Иностранные армии

Не основной, но достаточно значимый вид подготовки. Спецназовец должен был не только уметь стрелять, плавать и взрывать, но и хорошо понимать, против кого именно ему, возможно, придётся работать.

Бойцов учили отличать форму и знаки различия военнослужащих ведущих армий вероятного противника, разбираться в основных видах военной техники, стоящей у них на вооружении, знать структуру подразделений, особенности экипировки и даже некоторые элементы военного быта. Отдельное внимание уделялось основам допроса пленных, психологическим особенностям военнослужащих различных стран, а также умению использовать основные виды иностранного стрелкового оружия.

Но особенное удовольствие морякам доставляли практические занятия с иностранным вооружением, коего в части имелось более чем достаточно. Для большинства срочников это был почти запретный мир, кусок далёкой заграницы, который можно было потрогать собственными руками. Здесь соседствовали как современные образцы оружия, так и настоящие музейные экспонаты времён Второй мировой войны.

Американские винтовки М16 и кольты, израильские «Узи», немецкие МG-42, «шмайсеры», «парабеллумы» и «вальтеры», итальянские «Беретты» различных модификаций, австрийские «Глоки» — всё это хранилось в оружейных бригады и периодически извлекалось на свет Божий для занятий. Особое уважение и почти мистический интерес вызывали старинные винтовки неизвестных производителей с арабской вязью на ствольных коробках. Никто толком не понимал, каким образом эти древние артефакты оказались в закромах части, но каждая такая железяка будто хранила в себе собственную историю — с песками, караванами, войнами и давно забытыми хозяевами.

Разборка, сборка и, конечно же, практические стрельбы вызывали у бойцов неподдельный азарт. Боеприпасов на занятия не жалели, поэтому каждый моряк имел возможность не только подержать иностранное оружие в руках, но и почувствовать его характер. Тяжёлую и злую отдачу кольта 38-го калибра, мягкость стрельбы и одновременно капризность М16, бешеную скорострельность «Узи», превращавшую короткую очередь в непрерывный поток расплавленного металла.

Очень быстро бойцы приходили к простому выводу — идеального оружия не существует. У каждого образца были свои сильные и слабые стороны, свои причуды и особенности. Именно поэтому моряков учили не восхищаться иностранным оружием и не недооценивать его, а относиться к нему спокойно и профессионально — как к рабочему инструменту, который в определённой ситуации вполне может спасти тебе жизнь.

Надводный флот вероятного противника также не оставался без внимания. Классификация судов, основные характеристики кораблей, их вооружение, принадлежность к тем или иным странам, уязвимые места, особенности охранения и организации службы — всё это входило в обязательную программу подготовки. Что в целом было вполне объяснимо: часть всё-таки входила в состав Военно-морского флота, а значит каждый боец обязан был хотя бы поверхностно ориентироваться в типах и назначении военных кораблей.

Иногда занятия больше напоминали клуб увлечённых фанатиков военно-морского дела. Командиры могли часами спорить о преимуществах тех или иных корабельных систем, а матросы с интересом рассматривали фотографии иностранных эсминцев, фрегатов и подводных лодок, стараясь запомнить малейшие внешние отличия. Потому что в реальной работе одна вовремя замеченная деталь могла стоить очень дорого — либо спасти группу, либо погубить её целиком.

Специальная физическая подготовка

Не будем повторяться в описании типичного бойца группы специального назначения, но, всё-таки, вынужден напомнить: это не красавчик Рембо с горой бутафорских мышц и киношной походкой супергероя. Настоящий спецназовец — это поджарый гончий пёс, состоящий из сплошных жил, настолько жёстких, что попадись его свежий труп в руки каннибалов, те с отвращением выбросили бы тело на помойку, просто не сумев прожевать это жёсткое, перетянутое сухожилиями мясо.

Всё, что требовалось от физической подготовки, — довести организм бойца до состояния надёжного и безотказного механизма, способного сутками переносить нечеловеческие нагрузки и при этом сохранять способность думать, стрелять, плыть и выполнять задачу. Красота тела здесь никого не интересовала. Никому не нужны были раздутые бицепсы, которые сдуваются после первого же многокилометрового перехода с полной выкладкой. Ценилась только выносливость, способность терпеть и умение заставить собственное тело двигаться дальше тогда, когда оно уже давно хочет сдохнуть и тихо умереть.

Ежедневное физическое изматывание карасей, заботливо прикрытое воспитательным процессом, справлялось с этой задачей на все сто процентов. Молодых гоняли постоянно и везде — на зарядках, марш-бросках, в нарядах, на занятиях, между занятиями и иногда просто «для профилактики». Организм новобранца ломали и одновременно перекраивали заново, превращая обычного деревенского или городского пацана в существо, способное жить на пределе человеческих возможностей.

При всём этом со временем возникала интересная картина. Первые полтора года насильственного тренажа разгоняли организм до такой степени, что дальше бойцы уже сами не могли жить без постоянной нагрузки. Тело привыкало к движению, а мышцы и лёгкие буквально требовали работы. Последующий период службы моряки без особого труда поддерживали набранный темп уже по собственной воле, а зачастую и сознательно увеличивали нагрузки по отдельным дисциплинам, особенно по бегу.

Обычным делом считалась ситуация, когда годки или подгодки специально просыпались раньше команды «подъём», чтобы в полной темноте спящего острова навернуть дополнительные пять-десять километров исключительно ради собственного удовольствия. Не ради нормативов, не ради похвалы командира и уж тем более не ради красивой фигуры. Просто организм уже иначе не умел существовать. После хорошего кросса моряк чувствовал себя живым, а без нагрузки начинал буквально «закисать».

Особое отношение у бойцов складывалось к длительным марш-броскам. Именно там лучше всего проявлялась настоящая цена человека. Сильный на турнике вполне мог «посыпаться» через двадцать километров перехода, а невзрачный тихоня неожиданно превращался в машину, которая упрямо тащила на себе оружие, снаряжение и ещё половину чужого имущества.

Конечно, в программе присутствовали занятия по преодолению полосы препятствий, элементам рукопашного боя и различным силовым упражнениям. Но всё это, скорее, носило прикладной характер. Командование прекрасно понимало простую истину: в реальной боевой работе спецназ чаще побеждает не тот, кто лучше машет кулаками, а тот, кто способен быстрее, дальше и дольше двигаться, сохраняя при этом голову холодной.

Именно поэтому главным культом бригады была не сила как таковая, а выносливость — почти звериная способность организма продолжать движение вопреки боли, усталости, холоду, голоду и здравому смыслу.

Политическая подготовка

Спорный предмет, до сих пор вызывающий дискуссии среди военных — а нужен ли он вообще? Хотя справедливости ради стоит отметить, что и современные армии в большинстве своём имеют отдельных офицеров, отвечающих исключительно за воспитательную работу, моральное состояние личного состава и идеологическую устойчивость подразделений.

Во времена же Советского Союза фигура политрука являлась по-настоящему краеугольной. Заместитель командира части по политической работе обладал весьма серьёзным влиянием и по ряду организационных, кадровых и дисциплинарных вопросов мог существенно корректировать политику самого командира части, а иногда и откровенно вставать поперёк его решений. В отдельных ситуациях слово политработника значило не меньше, чем мнение командира части.

В 17-й бригаде в тот период должность заместителя командира части по политической работе занимал капитан первого ранга Репин. Дело своё он знал крепко. Следил за политической линией партии внимательно и добросовестно, а главное — не позволял личному составу забывать, в какой именно стране и во имя каких идеалов тот служит.

Именно поэтому каждый боец раз в год торжественно заводил новую рабочую тетрадь, предназначенную исключительно для политзанятий. В неё старательно конспектировались тезисы очередного XXVII съезда КПСС, решения Пленумов, выступления Генерального секретаря и прочие документы, призванные укреплять в головах моряков правильное мировоззрение. Причём записывали всё подчистую — «от сих до сих», без малейших попыток спорить или задавать лишние вопросы.

Со стороны это иногда выглядело довольно забавно. Днём человек учился минировать гидротехнические сооружения, ночью — скрытно выходить на берег вероятного противника, а утром уже старательно выводил в тетрадке размашистым почерком: «Партия — руководящая и направляющая сила советского общества». При этом подавляющее большинство матросов искренне не понимало, зачем именно им нужно переписывать десятки страниц партийной риторики. Но система существовала именно так, и никто особо не пытался её менять.

Впрочем, было бы ошибкой считать политзанятия абсолютно бесполезной формальностью. Помимо официальной идеологии, политруки занимались и вполне практическими вопросами: моральным состоянием бойцов, конфликтами внутри подразделений, письмами домой, дисциплиной, профилактикой ЧП и общей атмосферой в части. Иногда именно политработник первым замечал, что у какого-нибудь матроса «поехала крыша» от нагрузок, тоски или семейных проблем.

Да и сами офицеры-политработники бывали очень разными. Среди них встречались и откровенные карьеристы, и зануды-конспектологи, и вполне толковые мужики, способные в нужный момент поговорить с бойцом по-человечески.

В качестве небольшого примера, подтверждающего значительную власть и влияние политрука, вспоминается одна история…

Расстановка приоритетов

Раннее весеннее утро. Учебный взвод в полном составе успешно переправился с острова на рабочем катере на большую землю и бодро поднимался по дороге со стороны восьмого причала в город. Путь лежал на военный аэродром, где уже был заказан АН-2 для совершения практического прыжка с парашютом, предусмотренного учебной программой. Конечно, это был необычный день, которому предшествовала длительная подготовка, включавшая двухдневную укладку основного и запасного парашютов. Чего уж говорить о многодневной теоретической подготовке с доскональным изучением технических характеристик купола и отработкой действий парашютиста в воздухе.

Бойцы были одеты в полевую форму песочного цвета, вместо форменных головных уборов на лысые котелки натянуты десантные шлемы. Особую гордость представляли самодельные стропорезы, изготовленные из обыкновенного кухонного ножа и куска прошитого водолазного ремня, угрожающе болтавшиеся на боку у каждого морячка. Гайдаржи бодро возглавлял шествие и периодически приветствовал знакомых офицеров, спешивших на утренний катер, который должен был переправить их на остров.

Погода стояла великолепная — ни облачка, ни малейшего намёка на ветер. А это почти гарантировало прыжки, поскольку переносы из-за непогоды случались регулярно и воспринимались личным составом как маленькая трагедия государственного масштаба.

Завидев впереди Репина, старшина мгновенно подобрался, поправил головной убор и приказал бойцам привести форму в порядок.

— Подразделение, смирно! Равнение налево! — проревел Гайдаржи и сам перешёл на строевой шаг, одновременно отдавая честь рукой.

В соответствии с правилами части все заместители командира и сам Ларин приветствовались личным составом исключительно командой «Смирно!». Вот и сейчас встреча с Репиным сопровождалась бодрым строевым шагом всего Учебного взвода. Сам политрук остановился, приложил руку к фуражке и молча сопровождал взглядом приближающееся подразделение.

— Подразделение, на месте — стой! — прозвучала команда Репина в тот момент, когда взвод поравнялся с ним.

— Подразделение, на месте! — мгновенно продублировал Гайдаржи.

Взвод послушно продолжил шагать на месте.

— Стой, раз-два! — закончил старшина.

Учебный взвод застыл недвижимыми статуями перед «мощной» глыбой в лице политрука.

— Вольно! — скомандовал Репин. — Старшина, доложи, что происходит?

— Взвод, вольно! Товарищ капитан первого ранга, Учебный взвод в полном составе направляется на аэродром для совершения планового прыжка. Первый подъём группы десантирования запланирован на девять часов утра. Старшина первой статьи Гайдаржи!

Репин молча окинул взглядом бойцов, задержался на десантных шлемах, затем вновь посмотрел на Гайдаржи.

— А сегодня у нас какой день недели, напомни, старшина?

— Понедельник, товарищ командир! — бодро, ещё не чувствуя подвоха, отрапортовал бравый вояка.

— Правильно… понедельник. Только вот я что-то не припомню, чтобы командование части меняло планы боевой подготовки. По крайней мере, мне об этом ничего не известно, — спокойно произнёс политрук.

Сознание Гайдаржи всё ещё не могло сориентироваться и понять, в каком именно месте он проштрафился. Сам по себе этот факт уже выглядел нонсенсом, учитывая безупречную репутацию образцового служаки. Старшина стоял неподвижно и молча ожидал дальнейшего развития событий.

— Прошу напомнить мне, старшина, какое занятие согласно плану учебно-боевой подготовки проводится по понедельникам в десять ноль-ноль абсолютно во всех подразделениях? — уже чуть жёстче спросил Репин.

— Политическая информация, товарищ командир!

— Совершенно верно! — с явным облегчением и одновременно с неподдельным удивлением выдохнул замполит, будто лично только что предотвратил попытку государственного переворота.

Он сделал шаг вперёд и окинул строй взглядом человека, собирающегося донести до потомков истину вселенского масштаба.

— Товарищи матросы! В настоящее время международная политическая ситуация складывается таким образом, что от каждого бойца требуется прежде всего глубокое понимание задач, стоящих перед советским государством и Коммунистической партией. Без всякого сомнения, современная военно-политическая обстановка будет иметь первостепенное значение в расстановке сил на вероятном театре военных действий. И именно чёткое понимание решений Политбюро ЦК КПСС является залогом будущей победы.

Репин постепенно входил во вкус.

— Всё это, товарищи матросы, делает политическую подготовку важнейшим элементом боевой готовности каждой войсковой части. А нашей — особенно! Потому что именно наша бригада всегда являлась образцом политической сознательности личного состава!

На то он и политрук, чтобы говорить долго, уверенно и с таким видом, будто без конспектирования материалов очередного Пленума ЦК парашют попросту не раскроется.

Скорее всего Репин мог бы продолжать ещё минут сорок, а при должном вдохновении — и до самого обеда. Но до отхода катера на остров оставалось несколько минут, поэтому приходилось закругляться.

— Товарищи матросы! Приказываю: кругом! И шагом марш на катер! В десять ноль-ноль лично прибуду проверить качество проведения политической информации. Выполнять!

— Подразделение, кругом! На катер шагом марш! — безропотно продублировал Гайдаржи.

И Учебный взвод, не солоно хлебавши, отправился обратно в часть, пожертвовав какой-то жалкой воздушно-десантной подготовкой ради великих знаний политической грамотности, перед которыми, по всей видимости, должен был пасть ниц любой вероятный противник Советского Союза…

Суточный наряд

Дежурство дневальным по Учебному взводу. Всего в состав суточной смены входили три человека — двое дневальных и один дежурный по взводу.

Заступлению на суточную вахту предшествовал общий развод всей дежурной смены части. Зрелище это было по-своему торжественным и одновременно унылым, как осенний дождь над гарнизонным плацем. В состав наряда входили: дежурный по части и его помощник, восемь человек караульной службы, двое патрульных и три дневальных наряда по три человека в каждом — Учебный взвод, второй этаж казармы и третий этаж. Отдельной кастой существовал наряд на камбуз из пяти человек, но эти счастливчики или, наоборот, мученики жили по собственному расписанию и в общем разводе участия не принимали.

С момента заступления на дежурство вся эта разношёрстная братия выпадала из обычной жизни части почти на сутки. Учебные занятия, политинформации, строевая подготовка и прочие радости армейского быта проходили мимо них. Вахтенный моряк уже принадлежал не самому себе, а службе, телефону, швабре, журналу приёма-сдачи дежурства и бесконечному ожиданию очередной команды.

Оставить пост без присмотра было нельзя ни на минуту. Поэтому командование использовало вполне разумную схему — на большое дежурство привлекался практически весь личный состав отдельно взятого отряда. В такие дни у Учебного взвода занятий не было вообще, потому что большая часть бойцов либо стояла на постах, либо драила полы, либо бегала посыльными по острову, либо пыталась не уснуть стоя.

Впрочем, даже между большими дежурствами полностью расслабиться никому не позволялось. Ежедневно из состава Учебного взвода всё равно выделялась небольшая дневальная смена для охраны собственного расположения.

В обязанности дневальных входило всё и ещё немного сверху. Они должны были руководить внутренним режимом взвода, не допускать в помещения посторонних лиц, следить за дисциплиной личного состава, дважды за сутки производить влажную уборку всех помещений, отвечать на телефонные звонки, выполнять поручения командиров, работать вестовыми и моментально материализовываться рядом с начальством по первому же окрику.

По сути, дневальный представлял собой универсальный механизм, состоящий из пары рук, пары ног и круглосуточного слова «Есть!», которое он обязан был произносить вне зависимости от степени усталости, времени суток и собственного отношения к происходящему.

Особое место занимал сам пост дневального — легендарная «тумбочка». Маленькая деревянная кафедра страданий, возле которой моряк проводил значительную часть времени. Именно здесь происходило знакомство с настоящей армейской бессонницей. Именно отсюда начиналось великое искусство стоять с открытыми глазами и при этом частично спать отдельными участками головного мозга.

Рядом с тумбочкой неизменно находились телефон, графин с водой, журнал дежурств и, собственно, сам дневальный, который в первые часы службы ещё пытался сохранять бодрый и грозный вид, а ближе к четырём утра уже напоминал плохо законсервированного зомби с красными глазами и замедленной реакцией.

Но именно здесь, у тумбочки, вчерашний карась постепенно начинал понимать главный принцип флотской службы: спать хочется всегда, служба не заканчивается никогда, а выражение «отдохнёшь на гражданке» является не обещанием, а древней военно-морской легендой.

Поп

Середина ночи. Возле тумбочки дневального переминается с ноги на ногу Бахыч. Хорошо протопленное помещение делает своё дело — веки молодого бойца периодически слипаются от непреодолимого желания заснуть хотя бы на несколько минут. Можно даже стоя. Но невообразимая сила воли и страх быть наказанным за самую страшную крамолу — сон на боевом посту — вновь и вновь заставляют дневального вскидывать голову и переводить взгляд на стрелки часов, которые почему-то движутся значительно медленнее обычного. Иногда бойцу даже кажется, что они специально останавливаются на короткую передышку. А может, тоже засыпают на миг.

В голове дневального лениво ворочаются самые разные мысли, в том числе и о жёстких правилах несения службы. Ну нахрена вообще так издеваться над людьми? Зачем заставлять их стоять всю ночь, будто памятники? Можно же просто закрыть дверь на замок и открыть её, если вдруг какой-нибудь нежданный ночной гость решит навестить молодых салаг. Почему нельзя поставить рядом хотя бы стул? В конце концов, разрешили бы лечь прямо здесь, возле тумбочки, на палубе — она всё равно выдраена до блеска, сверкает как у кота колокольчики.

Но дневальному запрещено отвлекаться от несения службы. Какой хрен вообще придумал это правило? В итоге нельзя ничего — ни присесть, ни газету почитать, ни книжку полистать. А ведь случаи уже бывали: на утреннем разводе дежурный по части во всеуслышание докладывает командиру, что дневальный по Учебному взводу отсутствовал на посту во время проверки, в результате чего был снят с дежурства и получил два или три наряда вне очереди.

Бахыч грустно посмотрел на болтающийся у него на ремне штык-нож, вытащил его из ножен и начал молча выписывать в воздухе замысловатые кренделя, нанося удары по невидимому противнику. В голове тут же родилась картинка: американский рейнджер пробирается в расположение Учебного взвода, чтобы коварно убить его спящих товарищей. Но не тут-то было — пару точных выпадов, и вот уже диверсант лежит у ног Бахыча с распоротой глоткой. На шум прибегает дежурный по части, докладывает Ларину, Ларин — самому главному адмиралу в Севастополе, и тот немедленно приказывает вручить Бахычу медаль и отправить героя в отпуск к мамке на десять суток …

Раздался тихий скрип входной двери, и в образовавшуюся щель осторожно просунулась круглая, раскрасневшаяся от мороза физиономия какого-то матроса.

Радужные мечты Бахыча мгновенно улетучились. Он так и застыл с ножом в руках, не понимая, как правильно поступить. По уставу следовало немедленно вызвать дежурного, но это означало бы поднять на уши весь Учебный взвод и, что самое страшное, разбудить Келу.

Неловкое замешательство прервала красная морда незнакомца. Тот медленно приложил палец к губам, предлагая не поднимать шухер.

— Здорово, душара. Чё, к нападению готовишься? Или вены себе решил вскрыть? — едва слышно прошептал ночной гость. — В целом поддерживаю. Если собрался — лучше сейчас, а то потом поздно будет.

Он тихо хохотнул.

— Ладно, не дрейфь. Я тут патрульным чалюсь, решил проверить, не заснул ли ты. А то недавно Громика вашего от ебли спас. Только я ему спящему пинка отвесил — через пять минут дежурный по части припёрся с проверкой.

— Да не сплю я… — буркнул Бахыч. — Делать просто нехуй, вот и решил ножичком удары поотрабатывать.

— Чё, покурим на двоих? — прошептала красная физиономия и ловко вытащила откуда-то из шапки сигарету.

— Охуел, что ли? Увидит кто — выебут нещадно! — запротестовал Бахыч.

— А-а, так ты из дристунов? — спокойно ответил ночной гость. — Так тебя всё равно выебут за то, что ты мне не запретил здесь курить. А если шухер поднимешь — я тебя потом всю службу лично шпиндолить буду.

— Ладно… оставишь, — сдался Бахыч и вышел за дверь.

Снаружи пахнуло влажным ночным холодом и морем. Гость постоянно косился по сторонам, профессионально контролируя темноту.

— Меня Попом пацаны зовут. А тебя как?

— Бахычем.

— Чё за погоняло уебланское? Сам придумал?

— Не. Старший лейтенант Гарбузов окрестил. Остальные подхватили.

— Да, Гарбузов нормальный офицер. Ни разу за просто так не выебал — только по делу. Сам-то откуда?

— Килия… Измаил, Владивосток.

— Не зёма, значит. Я — с Одессы.

Поп глубоко затянулся, пряча сигарету в кулаке так, чтобы со стороны не было видно тлеющего огонька.

— Слушай, Поп… — осторожно начал Бахыч. — Я чё-то не пойму, мы вообще где служим? Сначала говорили — диверсанты, потом Ларин объявил, что это спасательный центр. Чё за хуйня вообще? И чё делать будем?

Поп усмехнулся, как взрослый мужик, слушающий наивного ребёнка.

— Это нормальная практика. Вам специально по ушам проехали, чтобы вы в письмах не распиздели кому попало военную тайну. Смотри: если твоё письмо вскроют, а там ты своей ковырялке расписываешь, какой ты охуительный разведчик — вставят по самые помидоры. Могут вообще в мазуту сослать до конца службы. Так что в письмах можешь только писать, как утопающих пачками спасаешь.

Он передал недокуренную сигарету Бахычу.

Лёгкий ветерок и небольшой мороз быстро прочистили дневальному голову. Бахыч украдкой затянулся и неожиданно почувствовал себя почти счастливым.

— Вообще, здесь вас ждёт полный пиздец, — продолжил Поп уже серьёзнее. — Готовься к тому, что сдохнуть можешь в любой момент. Вот у нас, например, в замесе прямо в Учебном взводе выход из торпедного аппарата отрабатывали — это который на УТСе стоит. И один пацан там нахуй застрял. Пока вытаскивали — сердце остановилось. Так и не откачали. Домой в цинке поехал.

Поп помолчал, щурясь в темноту.

— Придёшь в боевой отряд — просись в первый. Самый нормальный. Потому что если в «табор» попадёшь — пизда тебе стопроцентная. Так и сдохнешь девственником, изнасилованным с извращениями.

Бахыч нервно усмехнулся.

— А вообще, запомни главное, душара. Пойдём мы с тобой когда-нибудь в связке на боевое, и если у тебя под водой аппарат забарахлит или тебе вдруг хуёво станет — я тебе лично дыхательный шланг перережу. Потому что задача важнее всего. Нет здесь товарищей. Есть цель и выполнение приказа.

— А если у тебя аппарат наебнётся? Мне тоже тебе шланг резать? — осторожно спросил Бахыч.

Поп выдержал паузу, после чего ехидно оскалился.

— Дедушка, а шо тут було, когда нимцы у сели булы?

— Та шо було… Половину села расстреляли, а другую половину в жопу выебали.

— А тоби, диду, шо було?

— А мени, внученька, расстреляли.

Он тихо заржал.

— Не выросла ещё перерезалка. Если у меня аппарат гавкнет — хуюшки вы меня поймаете. Я тихо съебусь, и никто даже не заметит. До берега по дну дойду. Жопой дышать буду, там у меня жабры имеются.

Они ещё немного постояли у входа, разговаривая вполголоса. Потом Поп спрятал окурок, натянул шапку пониже и медленно растворился в ночи Первой линии — искать посторонних лиц, которые каким-то чудом могли проникнуть на дрейфующий посреди моря остров.

Будничная унылость

За днями катились недели, а за ними тянулись месяцы однообразной, выматывающей рутины. Духи Учебного взвода постепенно приобретали тот самый стандартный облик зародышей морского спецназа. Вымуштрованные бесконечными физическими нагрузками тела бухенвальдских крепышей заметно спухли и вытянулись, а на многих форменная роба обвисла так, будто какой-то вредный каптёрщик нарочно выдал её на два размера больше положенного. Скулы заострились, шеи стали жилистыми, движения — резкими и экономными.

Азы военно-морского быта были уже освоены полностью, и молодые бойцы всё реже получали нагоняи за плохо надраенную палубу, неидеально натянутую койку или криво сложенную робу. Организм постепенно привыкал к постоянному напряжению, но одна проблема оставалась неизменной — есть и спать хотелось всегда. Постоянно. С утра до ночи.

В этой связи самыми тяжёлыми испытаниями становились именно теоретические занятия. Стоило бойцу спокойно просидеть на одном месте хотя бы несколько минут, как веки сами собой начинали наливаться свинцом и медленно опускаться вниз. Иногда казалось, что сон в Учебном взводе вообще перестал быть естественным процессом и превратился в какую-то партизанскую диверсию организма, который пытался отключиться при любом удобном случае — сидя, стоя, на ходу и даже во время разговора.

Особенно запомнился феномен Василисы, который обладал поистине уникальным талантом — спать с открытыми глазами. Голова его при этом лишь слегка клевала вперёд, зрачки медленно закатывались куда-то под самый лоб, а лицо сохраняло почти осмысленное выражение. Со стороны невозможно было понять — бодрствует человек или уже давно видит десятый сон. Лишь отвисшая челюсть да тонкая ниточка слюны, лениво ползущая из уголка рта, предательски выдавали уснувшего глубоким младенческим сном бойца.

Как правило, сто-двести отжиманий прямо посреди занятия быстро возвращали такого страдальца к жизни. После подобной «подзарядки» дух ещё минут десять сидел с вытаращенными глазами, тяжело дышал и даже пытался проявлять интерес к предмету, но затем батарейка вновь начинала стремительно разряжаться.

С голодом всё обстояло ещё проще и одновременно печальнее. Источников пищи на острове существовало ровно два — камбуз и чипок. Причём последний для душары из Учебного взвода являлся почти мифическим местом, вроде какого-нибудь заморского ресторана, о существовании которого все слышали, но куда попасть было практически невозможно. Старослужащие зорко контролировали перемещения молодых, а потому поход в чипок превращался в настоящую спецоперацию.

Лишь изредка какому-нибудь особенно ушлому волчонку удавалось тайком юркнуть туда между построениями или во время хозяйственных работ. Тогда боец молниеносно скупал всё, на что хватало жалких копеек: карамель, подушечки, печенье, пряники или дешёвые ириски. Добыча тут же распихивалась по карманам, за пазуху, под шинель или даже в носки. После чего счастливый контрабандист, стараясь не привлекать внимания, нёс своё богатство в расположение.

Но долго такие сокровища не жили. Стоило только его товарищам увидеть знакомый блеск фантиков, как вокруг добытчика мгновенно собиралась голодная стая. Конфеты исчезали с такой скоростью, будто их и не было вовсе. Никто ничего не делил, не считал и не жадничал — сладкое просто молча разлеталось по рукам, а через минуту от килограмма карамели оставались лишь пустые фантики да липкий привкус сахара на зубах.

И всё равно в эти короткие мгновения казалось, что жизнь не так уж плоха. Хотя бы потому, что сегодня тебе досталась лишняя конфета, а значит — день уже прожит не зря.

Гальюнная халва

Один случай безмерного счастья навсегда врезался в память каждого голодоморца из Учебного взвода. Весенним мартовским днём взвод в полном составе возвращался с укладки парашютов. Катер уже приветливо пыхтел у пристани, а на причале громоздились коробки со всякими вкусностями, которые продавщица Стэлла везла для продажи в чипке. Бойцы дружно помогли барышне загрузить товар на катер, после чего тот неторопливо отчалил в сторону острова.

— Загадка, пацаны: лежит жрачка — нельзя скушать. Что за хуйня? — обратился Митиш к окружившим его одногодкам на палубе.

— Да-а… — грустно протянул Бобёр, читая наклейки на коробках. — «Печенье песочное», «конфеты “Барбарис”», «вафли “Снежинка”», «Халва» …

— Может, спизданём ящичек? — предложил Оса. — По карманам распихаем — никто и не заметит.

— Ровно на попе сиди, босота! — рассудительно осадил его Митиш. — Потом у Стэллы никогда ничего не выпросишь, и в глаза ей смотреть стыдно будет. Тут ласково нужно… Может, уговорить её отписать нам ящик чего-нибудь в долг?

— Хорошая идея, — поддержал Бобёр. — Надо послать самого приличного.

Братва молча начала оценивать друг друга взглядами, выбирая парламентёра, способного решить важнейшую боевую задачу.

— Вова, сдаётся мне, тут не столько красивый хулиган нужен, сколько человек с хорошо подвешенным языком. Думаю, тебе и пиздовать. — обратился Митиш к Быку.

— Таки хуй с вами, сударыни! Только потом не забудьте, кто вас от голодной смерти спас, и обеспечьте мне приоритетный доступ к добытому хавчику.

Невысокая фигурка крепко сбитого морячка поднялась с палубы. Её обладатель расправил плечи, выпятил грудь, залихватски сдвинул шапку на макушку и, сопровождаемый уважительными взглядами корешей, направился в кубрик экипажа, где Стэлла коротала время переправы.

— Моё вам почтение, мадмуазель! — обратился Бык к продавщице, скучающим взглядом провожавшей уходящие за корму волны.

Стэлла медленно отвернула своё круглое, начинающее полнеть лицо от иллюминатора и с ленивым любопытством оценила нежданного попутчика.

— И вам не хворать, — без особого интереса ответила она, после чего снова уставилась в окно.

— Вчера на улице была страшная мокрота, а сегодня, таки, появилось солнышко. И шо самое интересное — оно появилось в Вашем сопровождении. Я, конечно, дико извиняюсь, шо мешаю Вам впечатляться этой красочной картиной, и не собираюсь тошнить Вам нервы. Но хочу признаться, сударыня, шо как только я Вас увидел, то меня сразу поразила баротравма сердца и головы…

Стэлла ещё раз с любопытством посмотрела на ухажёра. Время поджимало, возраст уже нещадно подталкивал к поиску надёжного партнёра, но никто из офицеров и мичманов так и не продвинулся дальше лёгкого флирта. Да и тот зачастую был продиктован исключительно корыстным интересом. А тут — какой-то молокосос подкатывает с комплиментами. Женское чутьё опытной, но засидевшейся девицы сразу подсказывало: и этот тоже чего-то хочет.

— Тебе чего надо, мальчик? Я с малолетками не общаюсь, — с видом дамы, прекрасно знающей себе цену, осадила она Быка.

— Сударыня, я-таки прекрасно понимаю, что такая женщина, как Вы — богиня, достойная кисти Тициана и Рубенса, — никогда не снизойдёт с Олимпа до уровня простого матроса. Но от лица личного состава Учебного взвода, изголодавшегося по женской красоте и съестным припасам, обязан выразить Вам наше всеобщее восхищение и уважение…

— Короче, знаток красоты, чё надо? — перебила его Стэлла, понимая, что за этим словоблудием скрывается вполне конкретный материальный интерес.

— Вижу, мадмуазель, что с Вашей красотой может сравниться только Ваш ум. Поэтому не буду растрачивать понапрасну Вашу молодость и сразу перейду к деловой составляющей наших чувственных взаимоотношений. Не могли бы Вы быть так любезны и отписать нам ящик халвы в долг? И как честный жених, который ещё ни разу не бросил ни одной своей невесты, обещаю, что всю сумму верну сполна при первой же возможности.

— Нашёл дуру, жених безлапотный. Потом бегай по всему острову, ищи тебя… — проворчала продавщица, но всё же достала из своей котомки тетрадку, сверилась с какими-то цифрами и добавила: — Двадцать два рубля тридцать восемь копеек за ящик халвы. И то — только из-за моей любви к детям.

На палубе появилась фигура Быка, медленно подошедшая к товарищам. Лицо моряка было нарочито грустным.

— Ну чё? Не тяни за хвост, — нетерпеливо спросил Митиш.

— Чё-чё… Бережёт она свою девственность только для серьёзных отношений. Говорит: сначала замуж, а потом уже пожрать. Так что хуину вам на всю ротину, а не халвы.

— Если что, я готов и без официального оформления отношений выполнять супружеский долг. Хоть сейчас. — сказал Орех и сам захохотал над своей шуткой.

Но никто не поддержал его веселья. Пацаны лишь понуро опустили головы.

— Да ладно, расслабьте перделки, пошутил я. Тётя согласна нас усыновить, но только за двадцать два рубля тридцать восемь копеек. Так что быро по карманам пошныряли — уже к острову подходим!

После этих слов духи заметно оживились. В шапку Быка посыпалась мелочь, кто-то не пожалел рубля, а кто-то даже трёшки. Вскоре необходимая сумма была вручена Стэлле, и та отписала Учебному взводу целый двадцатикилограммовый ящик халвы.

Теперь оставалось самое сложное — незаметно пронести добычу с пристани и где-нибудь её спрятать. В расположение взвода нельзя — выдерут и, скорее всего, всё конфискуют. Употреблять пищу разрешалось исключительно в строго отведённых местах: либо на камбузе, либо в чипке.

И тут армейская смекалка подсказала единственное место, где никто не станет искать крамолу, — гальюн.

Поэтому Орех, втихаря, словно особо опасный преступник среди стаи легавых, короткими перебежками от укрытия к укрытию всё-таки умудрился незаметно протащить объёмный ящик в гальюн Учебного взвода, где и спрятал его в шхере с шанцевым инструментом.

Наверное, никогда больше за всю свою жизнь бойцы не ждали команды на перерыв с таким нетерпением, как в последующие два дня. При первой же возможности, вне зависимости от того, хотел кто-нибудь в туалет или нет, Учебный взвод в полном составе с партизанским безмолвием нырял в гальюн, где из заветной шкеры извлекался драгоценный ящик.

После этого каждый с благоговением отламывал себе кусок халвы, который мгновенно исчезал в голодной глотке. И в эти минуты не существовало ни муштры, ни бесконечных нагрузок, ни криков старшин, ни вечного недосыпа. Было только сладкое, маслянистое счастье, медленно таявшее на языке.

Даже неподходящий запах уборной никого тогда не волновал. Наоборот — казалось, что и он стал частью этого редкого солдатского праздника.

Счастье продлилось всего два дня. Да и что там — какие-то жалкие двадцать килограммов для стаи вечно голодных молодых волчат? Ящик растаял так же быстро, как последняя мартовская снежинка под тёплым весенним солнцем.

И только сладкие воспоминания о нежданном подарке судьбы ещё долго будоражили пустые желудки и души бойцов Учебного взвода.

Голодуха

В Учебном взводе вся выставляемая на стол еда уничтожалась подчистую. И не имело никакого значения — вкусная она или нет, переваренная или сырая, солёная или сладкая. Главный и единственный критерий был один — жрачки должно быть много. Очень много.

Вкусовые пристрастия каждого по отдельности и всех вместе суровая флотская действительность давно отправила далеко за горизонт. Поедалась абсолютно любая органика, а бачки под еду спасало только то, что они были изготовлены из алюминия. Будь они деревянными — сгрызли бы и их.

Уже через месяц службы Бахыч с кривой усмешкой вспоминал, как на гражданке воротил нос от той или иной еды под предлогом нелюбви к определённым продуктам. Те времена закончились навсегда. Сейчас он искренне радовался тому, что ещё совсем недавно со стопроцентной гарантией заставило бы его выблевать всё содержимое желудка прямо на стол.

Например, варёному куску жира, лениво плавающему на поверхности супа в его тарелке. Отвратительное, неэстетичное зрелище — спору нет. Но как же ненасытное чрево радовалось, когда этот скользкий кусок трясущегося желатина наконец отправлялся внутрь, предварительно густо присыпанный крупной солью и заедаемый добрым шматом хлебной краюхи. В такие моменты организм воспринимал его не как мерзость, а как драгоценное топливо, без которого невозможно дожить до вечера.

И всё же, несмотря на вполне приличную пайку и хорошую готовку, еды катастрофически не хватало. Организм с целеустремлённостью одержимого маньяка требовал компенсации за запредельные физические нагрузки. Он жрал силы быстрее, чем камбуз успевал выдавать калории.

Что греха таить — приходилось прятать недоеденный хлеб впрок, чтобы потом украдкой сожрать его перед отбоем или во время ночного дежурства. Само по себе это считалось серьёзнейшим залётом и в случае обнаружения каралось беспощадно — дополнительной физической взбучкой, после которой жрать хотелось ещё сильнее.

И тем не менее голод частенько побеждал страх. Тем более что искусство шкерить крамолу тоже не стояло на месте. Очень быстро выяснилось, что молодой боец, способный незаметно спрятать кусок хлеба, банку тушёнки или пачку печенья, вызывал у сослуживцев уважение ничуть не меньшее, чем хороший бегун или крепкий рукопашник.

Хлеб прятали в рукавах шинелей, под матрасами, за батареями, в нишах, в вентиляционных коробах и даже в сумках противогазов. Иногда добыча благополучно доживала до своего часа. Иногда её находили командиры…

Но самым страшным было другое. Голод постепенно переставал быть просто физиологическим ощущением. Через несколько месяцев службы он превращался в постоянного спутника, в отдельное состояние организма, в особую форму существования. Молодые бойцы просыпались голодными, засыпали голодными, бегали голодными, плавали голодными и даже во сне нередко видели еду.

Иногда по ночам кому-нибудь снился домашний борщ, жареная картошка или огромная сковорода котлет. После таких снов человек просыпался с ощущением настоящего горя, будто у него только что отняли что-то жизненно важное.

А потом звучала команда «Подъём!», и стая жилистых, вечно голодных псов снова неслась навстречу очередному дню, мечтая лишь о двух вещах — хоть немного поспать и хоть что-то пожрать.

Закат духовщины

Каким бы ни был тяжёлым и изматывающим быт карасей, время всё равно двигалось вперёд с безжалостной неумолимостью. День за днём, неделя за неделей — и вот уже наступил май, который на своих тёплых крыльях принёс очередной приказ министра обороны о призыве на действительную военную службу новых пацанов и увольнении тех, кто уже оттрубил своё.

Для молодых бойцов это был не просто очередной месяц календаря. Это был настоящий рубеж.

Учебная программа взвода выполнялась чётко и в полном объёме. Пять месяцев не прошли даром. Молодые цыплята постепенно начали обрастать не только перьями, но и практическим опытом, который невозможно получить ни по учебникам, ни из рассказов старослужащих.

Тела духов изменились до неузнаваемости. С некоторых словно содрали лишнее мясо, оставив только кости, жилы и упрямство. Движения стали резче, экономнее и увереннее. Уже никто не путался в ремнях снаряжения, не терялся при командах и не смотрел испуганными глазами на очередную вводную.

Да и сами старослужащие постепенно меняли к ним отношение.

Нет, поблажек никто не делал. Молодёжь по-прежнему гоняли, драли, нагружали и воспитывали всеми доступными способами. Но исчезло главное — ощущение полной беспомощности. Теперь духи хотя бы понимали, за что их ебут и чего вообще от них хотят.

Даже внешне Учебный взвод начал приобретать совсем иной вид. Если зимой по расположению шарахалась толпа потерянных доходяг с глазами перепуганных сельских телят, то теперь это уже была стая молодых, злых и вымуштрованных волкодавов, у которых за плечами имелись первые прыжки, первые серьёзные погружения, многокилометровые марш-броски, бессонные дежурства и бесконечные тренировки.

Именно в этот период происходила странная и почти незаметная психологическая ломка. В какой-то момент молодой боец вдруг осознавал, что уже не вздрагивает от каждого окрика старшины, не боится до дрожи очередной физической взбучки и не считает каждую минуту до дембеля. Организм и психика словно смирялись с окружающей реальностью и начинали жить по её законам.

Более того — некоторые вещи, которые ещё зимой казались невыносимыми издевательствами, теперь воспринимались как обычная часть службы.

Ночной дождь во время марш-броска? Ну и хуй с ним.

Три километра вплавь до Кинбурнской косы? Переживём.

Трое суток почти без сна? Не впервой.

Даже голод уже не вызывал прежнего отчаяния. Он просто существовал где-то рядом — как сырость, холод или вечный запах солярки и мокрой резины.

А значит — жизнь продолжалась.

Водолазные зародыши

Водолазная подготовка также не оставалась без внимания и, несмотря на предусмотренные программой сравнительно скромные тридцать–сорок часов реальных спусков, полностью обеспечивала получение начальной квалификации — водолаз-разведчик, которая присваивалась морякам по окончании Учебного взвода.

— Внимание, бойцы! Ещё раз напоминаю: водолазная подготовка — основной предмет, по которому оценивается способность каждого из вас продолжать службу в боевом подразделении! — густым, раскатистым басом произнёс капитан-лейтенант Иванов, по совместительству командир учебно-тренировочной станции, или попросту УТС. — Напоминаю также, что впереди комплексный экзамен по всем дисциплинам, в том числе и по водолазной подготовке. После его сдачи взвод будет направлен на Тендровскую косу для проведения двухнедельных практических спусков, в том числе с использованием индивидуальных подводных носителей.

После этих слов аудитория заметно оживилась. Смена обстановки, море, палатки, выезды — всё это воспринималось молодыми бойцами почти как кратковременная свобода после тоскливой обыденности островной жизни.

— А сейчас, для освежения памяти, короткий опрос по основным темам, касающимся спусков. Кто сыплется — молча становится на кости и отжимается сто раз. Без разговоров.

После этого заявления часть духов инстинктивно попыталась втянуть головы в плечи и спрятаться за спинами впереди сидящих товарищей. Но провести старого вояку было практически невозможно. Иванов уже давно изучил взвод и прекрасно понимал, кто из бойцов действительно учит материал, а кто большую часть занятий витает мыслями где-то между камбузом и гражданской жизнью.

— Матрос Зинчук, перечисли виды водолазов.

— Спускающийся, обеспечивающий и страхующий, товарищ командир! — быстро ответил Зина, вытягиваясь во весь свой неприлично длинный для водолаза рост.

— Правильно. Какой тип снаряжения использует страхующий водолаз и почему?

— Аппарат открытой схемы дыхания и только на воздухе. Это связано с тем, что страхующий водолаз должен иметь возможность в кратчайшие сроки заглубиться на большую глубину, чего не позволяют аппараты замкнутого цикла из-за необходимости предварительной промывки и ограничения по глубине.

— Максимально допустимая глубина спуска на сжатом воздухе?

— До шестидесяти метров, товарищ командир!

— Молодец, садись.

Иванов даже слегка кивнул — редчайший знак одобрения с его стороны.

— Денисов, почему на сжатом воздухе запрещено спускаться ниже шестидесяти метров?

Аркаша поднялся, привычно натянув на лицо угодливую улыбку.

— Потому что свыше шестидесяти метров у водолаза наступает наркотическое отравление азотом, товарищ командир.

— И в чём оно выражается?

— Ну… это примерно, как засадить литр-два молодого вина. Наступает чувство радости и счастья… — с самым серьёзным видом ответил Денисов.

По классу прокатился приглушённый смешок.

— Пятьдесят отжиманий у тебя уже есть за такие формулировки. Если сейчас не исправишься — будет сотня.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Аркаши.

— Потеря ориентирования в пространстве, необоснованная эйфория, лёгкое головокружение, снижение самоконтроля, потеря чувства самосохранения…

— Вот так бы сразу. Хорошо. Полтосик в проходе — и смотри не филонь. Я тоже считать буду.

Денисов с готовностью рухнул на кулаки между партами и начал живо отжиматься, стараясь изображать бодрость духа, хотя лицо его уже через десять повторений пошло красными пятнами.

— Березовский! Какие подводные носители мы с вами освоили в теории?

— Самоходный буксировщик «Протей-5М» и «Протон-2», товарищ командир.

— Краткие характеристики «Протея»!

— Масса — семьдесят килограммов, длина — одна тысяча триста миллиметров, ширина — четыреста тридцать, максимальная глубина применения — тридцать метров, скорость — до двух с половиной узлов, дальность хода — десять–двенадцать миль. Состоит из двух герметичных цилиндрических отсеков, соединённых между собой, в каждом размещается по десять серебряно-цинковых аккумуляторов типа СЦ-300…

— Достаточно. Молодец, садись.

Иванов медленно прошёлся вдоль рядов парт и неожиданно остановился.

— Ещё раз напоминаю: при подготовке носителя к работе именно спускающийся водолаз обязан лично убедиться, что в аккумуляторный отсек закачан инертный газ. Если этого не сделать — выделяемый батареями водород может рвануть от малейшей искры. Такой случай в истории бригады уже был. Старшего матроса Грибова разорвало под водой на миллион кусочков. Родителям потом смогли отправить только бескозырку да тельняшку.

В аудитории мгновенно стало тихо.

— Запомните раз и навсегда: в нашем деле любая мелочь может стоить жизни. Причём не обязательно вашей. Иногда куда тяжелее потом всю жизнь ходить говном из-за того, что по твоей тупости погиб товарищ.

Лысые головы духов заметно поникли. Кто-то нервно сглотнул. Кто-то отвёл взгляд. Но Иванов не собирался останавливаться.

— Давиденко! Назначение и устройство ИДА-71П. Кратко.

— Изолирующий дыхательный аппарат с замкнутой схемой дыхания. Буква «П» обозначает парашютную модификацию с дополнительными креплениями под подвесную систему. Рабочая глубина — до двадцати метров, при использовании дополнительного баллона с азотно-кислородной смесью — до сорока. Оснащён двумя регенеративными патронами с ХПИ и О-3. При работе на постоянной глубине позволяет находиться под водой до пяти-шести часов…

— Садись. Тарахтиенко, технические характеристики аппарата.

— Масса неснаряжённого аппарата — шестнадцать килограммов, время работы на глубине пятнадцать метров — до трёх с половиной часов, объём дыхательного мешка — восемь литров…

Тарахтёл внезапно осёкся и беспомощно замолчал.

— Матрос, чего язык проглотил? Продолжай.

Но тот продолжал стоять с виноватым видом.

— Вопрос всему взводу. Размеры ИДА-71П. Если отвечающий ошибётся хотя бы на миллиметр — сто отжиманий.

Аудитория моментально превратилась в кладбище опущенных голов. Лишь одна рука уверенно поднялась вверх.

— Давай, Митиш.

— Шестьсот пятьдесят на четыреста двадцать на двести миллиметров, товарищ командир.

— Сопротивление лёгочного автомата?

И снова — тишина. И снова вверх поднялась только одна рука.

— Сто десять — сто шестьдесят миллиметров водяного столба.

— Давление на выходе редуктора кислородного баллона? Всех спрашиваю!

Молчание стало ещё гуще.

— Пять–шесть килограммов на сантиметр квадратный, товарищ командир, — спокойно отчеканил Митиш.

Лицо Иванова медленно налилось кровью, приобретая знакомый оттенок варёного рака.

— Я не понял, бойцы! У нас что, один Митиш во взводе учится?! Остальные чем заняты? О мамкиных пирожках мечтаете? Или о молодых пиздёнках?!

Он резко ткнул пальцем в сторону двери:

— Митиш — в расположение бегом. У тебя свободное время. Остальные — упор лёжа принять! Быков считает до ста! После этого открыли конспекты и зубрите технические характеристики ИДА. И если через час хоть одна сопля будет путаться в граммах, миллиметрах и килограммах — лично впишу дополнительный час физподготовки в распорядок дня!

Класс дружно загрохотал стульями. Духи обречённо повалились на кулаки, а Быков уже с явным рвением начал отсчёт.

Конечно, здесь стоит немного оправдать молодых бойцов. Подавляющее большинство из них обладало вполне обычными интеллектуальными способностями для пацанов своего возраста и физически не могло за короткий срок удержать в голове огромный объём технической информации, цифр, параметров и инструкций.

Что же касается Митиша, то он действительно выделялся на общем фоне. Прежде всего — великолепной памятью, которая не раз выручала его и в учёбе, и в службе. Но уважали его не только за это. Вова обладал редким для своего возраста качеством — умением спокойно мыслить и трезво оценивать любую ситуацию. Именно поэтому среди своих корешей он пользовался практически непререкаемым авторитетом. Даже самые отпетые раздолбаи невольно прислушивались к его словам, потому что прекрасно понимали: Митиш никогда не суетится по пустякам и не бросает слов на ветер.

Торпедный аппарат

— Внимание, бойцы, сегодня отрабатываем практический выход через торпедный аппарат! — обратился Иванов к выстроившимся перед ним морякам, полностью облачённым в водолазное снаряжение и готовым к погружению. — Перед вами макет торпедного аппарата, не заполненный водой. Сегодня работаем «на сухую». Напоминаю: данное упражнение входит в обязательную программу Учебного взвода, и любой, кто не сможет его выполнить, будет отчислен во вспомогательные подразделения.

Каплей сделал короткую паузу, внимательно оглядел строй и уже более спокойно добавил:

— Для информации сообщаю: в прошлом году один боец застрял в середине аппарата намертво. В буквальном смысле намертво. С какого-то хера сердце не выдержало. Домой к мамке отправился… только не своими ногами.

Сказано это было одновременно и с привычным флотским цинизмом, и с какой-то тяжёлой, неприятной правдой, от которой у духов невольно холодело внутри.

— Я всё это говорю, чтобы до ваших голов дошла одна простая мысль: ваша жизнь и здоровье здесь в первую очередь зависят от вас самих! Предельная внимательность, собранность и постоянный контроль происходящего — вот что требуется от водолаза. Не нужно обделываться от страха перед какой-то трубой, через которую всего лишь нужно проползти. Если кто-то считает, что морально не готов к упражнению — говорите сейчас.

После этих слов Иванов неспешно двинулся вдоль строя своей уверенной, тяжёлой походкой, пристально вглядываясь в лицо каждого бойца.

Нет, всё нормально. Никто не струсил, и обосравшихся вроде тоже нет, — отметил про себя каплей, добравшись до конца шеренги.

— Ещё раз напоминаю: длина торпедного аппарата — восемь метров шестьдесят сантиметров. Диаметр — пятьсот тридцать три миллиметра, то есть чуть больше пятидесяти трёх сантиметров. В эту дыру каждый из вас должен не только протиснуться, но ещё и умудриться двигаться внутри.

Иванов развернулся к установленной рядом металлической трубе. Даже снаружи она выглядела неприятно — длинный тёмный цилиндр с узким круглым отверстием, больше похожим на нору какого-то подземного зверя, чем на часть боевого корабля.

— Для этого шлюзующийся водолаз использует определённую технику. В обжимной ванне перед входом в аппарат водолаз становится на корточки, вытягивает руки вперёд и протискивается максимально глубоко. Как правило, самостоятельно человек может залезть только по пояс. Дальше происходит следующее…

Иванов скользнул взглядом по строю и остановился на Осе.

— Матрос Осатаненко, два шага из строя!

Оса дважды шлёпнул короткими резиновыми ластами по палубе и застыл перед строем.

— Принять положение лёжа. Лицом вниз. Руки вытянуть вперёд.

Оса безропотно растянулся на асфальте.

Иванов подошёл к нему и носком ботинка ткнул в ступню:

— Ступни под девяносто градусов. Ноги напрячь!

Оса мгновенно исправился.

— Вот так водолаз наполовину торчит в торпедном аппарате. Дальше обеспечивающий упирается рукой ему в ступню и толкает как можно сильнее вперёд. Главный принцип здесь простой — чем дальше затолкнёшь сразу, тем меньше останется ползти. Всем понятно?

— Так точно, товарищ командир!

— Дальше. Как вы уже догадались, руками внутри особо не поработаешь — пространства недостаточно. Остаются только ноги, да и те сгибаются лишь в коленях. Возникает вопрос: как передвигаться?

Каплей снова посмотрел на Осу.

— Согни одну ногу!

Тот подчинился.

— Прямо над пяткой водолаза проходит направляющая торпеды — металлическая полоса по всей длине аппарата. В неё водолаз упирается ступнёй и, выпрямляя ногу, продвигает тело вперёд. После приобретения навыка весь аппарат можно пройти меньше чем за минуту. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ командир! — дружно рявкнули зелёные человечки.

— Теперь о проблемах.

Иванов сразу стал серьёзнее.

— Первое. Внутри аппарата имеется кольцевая направляющая. Очень часто шлюзующийся цепляется за неё дыхательным аппаратом и намертво зависает. Паниковать не надо. Меняете положение корпуса, пытаетесь провернуть ИДА под углом и медленно протискиваете дальше. Второе. Был случай на Балтике. Один долбоящер так активно вертел башкой внутри аппарата, что случайно перевёл вентиль клапанной коробки «аппарат–воздух» в нейтральное положение. Прямо посередине пути. Возникла паника, моряк растерялся и погиб. Хотя проблема была пустяковая. Не аппарат отказал — человек сам себя угробил собственной дуростью.

Иванов обвёл бойцов тяжёлым взглядом.

— И ещё запомните: двигаться внутри аппарата можно только вперёд. Назад дороги нет. Всё. Приступаем к отработке!

Торпедный аппарат был ещё одной причиной, по которой в морской спецназ практически не брали здоровенных богатырей с габаритами тяжелоатлетов. Такая детина, облачённая в гидрокомбинезон и с ИДА на спине, банально не смогла бы протиснуться в отверстие диаметром чуть больше полуметра. А если бы каким-то чудом и влезла — то двигаться внутри трубы самостоятельно уже вряд ли смогла бы.

Щуплым и поджарым в этом плане было значительно легче. Их жилистые тела могли изворачиваться внутри тесного металлического цилиндра, позволяя хоть немного помогать себе руками и плечами.

Бахыч напряг ногу, и сильный толчок чьей-то руки резко отправил его вперёд почти на целый метр.

Мир мгновенно сузился до тесного металлического цилиндра. Стало темно. Пространство вокруг сдавило тело со всех сторон. Двигаться действительно было крайне неудобно — будто тебя запихнули внутрь длинной железной кишки.

Почему-то первой мыслью вспомнился Орех. С его комплекцией ему наверняка будет здесь гораздо «веселее».

Пальцы коснулись холодного металла. Внутренняя поверхности трубы отсвечивала характерным блеском железа и машинного масла. В замкнутом пространстве он воспринимался особенно отчётливо.

Нужно ползти. Ступня нащупала направляющую. Упёрлась. Толчок. Тело рывком продвинулось сантиметров на сорок. Ещё толчок. Ещё. И вот уже кольцевая направляющая середины трубы.

Бахыч неожиданно поймал себя на мысли, что никакого страха у него нет. Наоборот — даже стало немного скучно от того, насколько всё оказалось проще, чем представлялось.

И тут память сама подбросила картинку из детства. Их бесконечные лазания по канализационным трубам, по каким-то заброшенным колодцам и подвалам, куда нормальный человек добровольно бы никогда не полез. Иногда приходилось буквально ползти в полной темноте, протискиваясь через щели, где невозможно было даже нормально поднять голову.

Наверное, и тот хулиганский опыт сейчас сыграл свою роль. Бахыч даже на секунду задумался: а не зависнуть ли здесь специально, чтобы Иванов начал нервничать? Но мысль эта быстро была признана откровенно самоубийственной. Последствия подобной шутки ничего хорошего не сулили.

Поэтому он вновь упёрся ступнёй в направляющую и довольно бодро пополз дальше. Через несколько секунд впереди показался свет выхода.

Бахыч выскользнул наружу и сразу же столкнулся взглядом с довольной физиономией капитан-лейтенанта.

— Ну что, живой? — усмехнулся Иванов.

— Так точно, товарищ командир!

— Молодец! Следующий!

В итоге Учебный взвод в полном составе достойно справился с торпедным аппаратом.

Орех, выбравшись наружу, с абсолютно счастливым лицом рассказывал корешам, что его труба была значительно уже, чем у всех остальных, и что лично ему пришлось буквально рожать себя заново. Даже крепыш Давид, при своих плечах под метр шириной, каким-то образом умудрился ловко преодолеть весь аппарат без единой серьёзной заминки. Правда, наружу он вылез уже весь мокрый от пота и с таким выражением лица, будто только что вручную протолкал через трубу не только самого себя, но половину моряков Черноморского флота.