По подсчётам Родиона, они находились в воздухе уже около полутора часов. За это время он успел почувствовать себя настоящим покорителем африканского неба — хотя всё его участие в покорении пока сводилось к тому, чтобы не трогать ничего важного, не задавать Богатырёву слишком много вопросов и время от времени проверять, надёжно ли застёгнут ремень.
С высоты земля казалась иной — величественной, древней и совершенно равнодушной к человеческой суете.
Саванна медленно проплывала под ними огромным золотисто-зелёным морем. Высокая трава переливалась под ветром, словно шкура невиданного зверя. То здесь, то там над ней возвышались акации — одинокие, раскидистые, похожие на раскрытые ладони, обращённые к небу. Красноватые дороги рассекали равнину тонкими нитями и исчезали у горизонта, будто сама Африка прокладывала их лишь до тех мест, о которых хотела рассказать человеку, а дальше предоставляла ему право заблудиться самостоятельно.
На западе громоздились синие горы. У их подножия лежала лёгкая дымка, и казалось, будто вершины плывут над землёй, не имея с ней ничего общего. Узкая река блестящей змеёй извивалась между холмами, собирая в себя солнечный свет. Иногда вода скрывалась под густыми кронами, а затем вновь вырывалась наружу и вспыхивала так ярко, что приходилось щуриться.
Сверху Африка не выглядела бедной. Она была огромной. Щедрой. Необъяснимо красивой.
Она лежала под ними, не нуждаясь ни в границах, ни в правительствах, ни в согласованных пресс-релизах. И даже Родион, чьё профессиональное сознание привыкло делить окружающий мир на дружественные государства, недружественные государства и государства, которые ещё не определились, невольно залюбовался её первозданным спокойствием.
Под крылом параплана проплывал целый мир, не знавший ни паспортов, ни виз, ни дипломатических нот.
Табун зебр нёсся по равнине, рассыпаясь чёрно-белыми полосами. Казалось, кто-то внизу встряхнул гигантскую колоду карт. Зебры вызывающе гарцевали неподалёку от львов, отдыхавших в жидкой тени акаций. Львы делали вид, что не обращают на них внимания, однако время от времени приоткрывали глаза — исключительно для поддержания собственного авторитета.
Семейство слонов неторопливо двигалось к реке. Впереди шла огромная самка, уверенно выбирая путь. Остальные следовали за ней с тем безусловным доверием, какое редко встречается даже в отдельно взятой человеческой семье.
Несколько носорогов пощипывали траву. Возле одного из них семенил детёныш — неуклюжий, толстенький и чрезвычайно серьёзный. Он старательно изображал взрослого носорога, но пока был похож на сердитый чемодан, неожиданно отрастивший ноги.
На мелководье темнели круглые спины бегемотов. Чуть дальше неподвижно лежали крокодилы. Обе стороны продолжали свой многовековой спор о том, кто является законным хозяином водоёма, не доводя его до открытой войны лишь потому, что были одинаково ленивы и одинаково хорошо вооружены.
Антилопы осторожно подходили к воде, пили короткими жадными глотками и тут же вскидывали головы. Жирафы неспешно брели среди деревьев, поднимаясь над саванной, словно ожившие сторожевые башни. Над зарослями вспархивали стаи незнакомых птиц — красных, синих, белых, ослепительно-жёлтых. На повороте реки поднялась целая туча розовых фламинго, и на мгновение небо впереди расцвело тысячами движущихся лепестков.
Внизу всё дышало, охотилось, спасалось, растило детёнышей и продолжало вечный круговорот жизни, начавшийся задолго до появления человека.
Родион настолько увлёкся открывшейся картиной, что почти забыл об истинной цели их путешествия, о северных вождях, о политическом кризисе и о том, что время, отпущенное им на выполнение миссии, стремительно бежит.
Беда пришла оттуда, откуда её не ждали. Огромная тень скользнула по крылу параплана, накрыв на мгновение и Родиона, и Богатырёва. Воздух над ними словно потемнел — и тут же снова вспыхнул солнечным светом.
Оба машинально задрали головы. Примерно в двадцати метрах выше величественно парила огромная птица. Она почти не двигала крыльями, лишь изредка меняла их наклон, удерживаясь на восходящем потоке. Размах крыльев был таким, что Родиону на мгновение показалось: птица ничуть не уступает размерами их летательному аппарату.
— Мортал игл, по-нашему — Боевой орёл! — перекрывая шум двигателя, прокричал Богатырёв. — Грозная птица! Говорят, его даже львы боятся!
— Надеюсь, мы на них непохожи!
— Будем надеяться, хотя я иногда чувствую себя львом!
Орёл пролетел вперёд, не проявляя ни страха, ни любопытства. Его полёт был исполнен того спокойного превосходства, которое бывает лишь у существ, никогда не сомневавшихся в своём праве находиться там, где они хотят.
Потом птица медленно развернулась. Теперь она летела прямо на них. Орёл приблизился почти бесшумно и прошёл над крылом значительно ниже. На несколько коротких секунд глаза людей встретились со взглядом истинного хозяина неба.
Этот взгляд был холоден, неподвижен и безжалостен. Так смотрит воин, который уже принял решение вступить в схватку и теперь лишь выбирает место для первого удара. В нём не было ни ярости, ни страха, ни даже угрозы. Только мрачная уверенность существа, которому не требовалось ничьё разрешение на применение силы.
Орёл отвернул в сторону и исчез в ослепительной синеве. Богатырёв напряжённо оглянулся. Родион тоже завертел головой, пытаясь отыскать птицу, но смотреть одновременно вверх, назад и по сторонам человеческая шея оказалась не приспособлена.
— Где он? — крикнул Родион.
— Не вижу!
— Может, улетел?
— Смотри в оба, такие просто так не улетают!
Ещё около минуты полёт продолжался спокойно. Но это было затишье перед ударом. Воздух вокруг словно стал плотнее. Даже двигатель теперь гудел как-то настороженно.
Одинокое полотняное крыло, не имевшее в своём распоряжении ни клюва, ни когтей, ни многовекового боевого опыта, без спроса вторглось в чужие владения. И хозяин неба явно решил объяснить нарушителю правила поведения.
Удар пришёл сверху и сзади. Раздался резкий хлопок. Крыло дёрнулось так сильно, что Родиона подкинуло вперёд и ремни с силой впились ему в грудь.
Орёл спикировал почти вертикально. Ещё мгновение назад он был невидимой точкой в вышине, а теперь со скоростью пушечного ядра ударил когтями в край полотна.
Параплан резко качнуло. Птица вцепилась в крыло мёртвой хваткой. Полотно продавилось под её весом, несколько секций сложились, и правый край купола начал подворачиваться внутрь.
— Держись! — рявкнул Богатырёв.
Крыло хлопнуло ещё раз — громко, как сорванный бурей корабельный парус. Параплан завалился набок. Несколько секунд он ещё двигался вперёд по инерции. Потом неумолимые законы аэродинамики, не признававшие ни дипломатического иммунитета, ни исключительной важности миссии, изменили траекторию полёта.
Купол вошёл в крутой правый разворот и начала быстро терять высоту. Орёл попытался оторваться, но одна лапа застряла между стропами. Птица рванулась, ударила крыльями — и только сильнее затянула петлю. Купол смялся ещё больше.
Всё смешалось в беспорядочном вращении. Небо опрокинулось набок. Земля рванулась вверх. Солнце исчезло, появилось снова и завертелось вместе с горизонтом. Стропы дрожали и звенели от напряжения. Двигатель взвыл на предельных оборотах.
Богатырёв резко прибавил газ. Винт натужно взревел, пытаясь вытянуть машину из падения. На мгновение крыло расправилось, но орёл снова дёрнулся, и правый край купола сложился почти наполовину.
— Высота сто восемьдесят! — прокричал Алексей.
Родион не сразу понял, что это значит. Потом увидел стремительно приближающиеся деревья и понял всё без объяснений.
У них оставалась минута. Возможно, гораздо меньше.
Внизу тянулась неровная саванна, изрезанная каменными выступами. Чуть в стороне темнела полоса редкого леса. На открытом месте их ждала твёрдая красная земля. В лесу — стволы и ветви. Выбор был между очень плохим и фатальным.
Богатырёв действовал с удивительным хладнокровием. Его движения были быстрыми, точными и отработанными. Ни одного лишнего жеста. Ни одной секунды растерянности. Левой рукой он удерживал управление, правой перебирал стропы, пытаясь вернуть куполу форму. Он подтягивал клеванты, отпускал их, снова прибавлял газ, ловя остатки подъёмной силы.
Крыло на мгновение наполнялось воздухом, затем опять беспомощно складывалось.
— Сто двадцать!
Теперь и Родион почувствовал, как мало пространства осталось между ними и землёй. Внизу отчётливо различались отдельные деревья. Он уже видел тени под акациями, сухие русла ручьев и стадо антилоп, испуганно убегающее в сторону от ревущей машины.
— Займись орлом! — крикнул Богатырёв.
В любой другой ситуации Родион расценил бы эти слова, как глупую шутку. Сейчас даже улыбнуться не получилось.
Орёл яростно бил крыльями, стараясь освободиться. Когти рассекали ткань, клюв щёлкал возле строп. Грозный хозяин неба и сам уже, вероятно, проклинал тот миг, когда решил атаковать непонятное создание. Но отступить он не мог: три стропы опутали туловище, ещё одна крепко затянулась вокруг лапы.
Родион потянулся к птице. Орёл мгновенно ударил клювом. Родион едва успел отдёрнуть руку.
— Он меня сейчас без пальцев оставит!
— У тебя останется ещё одна рука! Восемьдесят метров!
Цифра подействовала лучше любого приказа. Родион вцепился в ближайшую стропу и потянул её на себя. Орёл оказался ближе. Птица ударила крылом, сильно ударив Родиона по голове. Воздух наполнился запахом пыли, перьев и разогретого мотора.
Одну петлю удалось сбросить. Потом вторую. Орёл рванулся, перевернулся в воздухе и едва не выдернул Родиона из сиденья. Ремень снова впился ему в грудь. Перед глазами потемнело, но он не отпустил стропу.
Земля надвигалась с чудовищной быстротой. Теперь Родион видел каждую ветку, каждый камень, каждую полоску выжженной травы. Где-то в стороне промелькнули бегущие кабаны, убегающие от падающего параплана с такой скоростью, будто заранее знали, во что могут превратиться его пассажиры после встречи с землёй.
— Пятьдесят метров! — выкрикнул Богатырёв. — Тащи его сюда!
Приказ был настолько нелепым, что в другой обстановке Родион расхохотался бы. Но сейчас в нём, выпускнике МГИМО, образованном дипломате и кабинетном чистоплюе, проснулся древний животный инстинкт самосохранения. Он готов был грызть, рвать и драться, доказывая злодейке судьбе, что его путь ещё не окончен.
Перехватив стропу обеими руками, Родион подтянул орла к себе. Птица забилась с невероятной силой. Один коготь скользнул по рукаву, вспоров ткань. Крыло хлестнуло Родиона по лицу. Он зажмурился, но продолжал тянуть.
Ещё рывок. Их глаза оказались почти вплотную. Родион снова увидел этот взгляд — теперь уже не ледяной и бесстрастный, а полный ярости и того же отчаянного желания жить, которое владело им самим.
Человек и птица поняли друг друга без переводчика. Оба хотели одного. Освободиться и выжить. И больше никогда не встречаться.
Родион сорвал с крыла ещё одну стропу. Орла удерживала лишь последняя петля, мёртвой хваткой затянувшаяся вокруг лапы.
— Тридцать метров! — голос Богатырёва сорвался. — Держи его!
Кроны деревьев уже не приближались — они неслись навстречу. Родион спинным мозгом ощутил острые ветки, которые через миг будут рвать его плоть. Впереди выросла высокая пальма, за ней — раскидистая акация. Ещё несколько секунд, и выбирать место посадки будет уже поздно.
Позади блеснуло лезвие. Богатырёв, продолжая одной рукой удерживать управление, другой выхватил нож.
— Не отпускай!
Он коротко взмахнул рукой. Первый удар лишь надрезал натянутую стропу. Орёл забился. Параплан дёрнуло ещё ниже.
— Десять метров!
Второй удар оказался точным. Стропа лопнула. Освобождённый орёл рухнул вниз, расправил крылья и едва не коснулся земли. Затем мощным взмахом выровнялся, задел краем крыла верхушку пальмы и взмыл вверх.
Одновременно расправился освободившийся край купола. Крыло с оглушительным хлопком наполнилось воздухом. Параплан рвануло вверх, словно кто-то в последний миг подхватил его невидимой рукой. Богатырёв дал полный газ и всем телом потянул управление на себя.
Но высоты уже не осталось. Зелёный веер хлестнул Родиона по лицу. Следом ударила ветка. Мир вспыхнул болью и погас.
Последнее, что он услышал, был крик Богатырёва:
— Ноги подними!
Параплан врезался в крону раскидистой акации. Первая толстая ветвь сломалась, принимая удар на себя. Вторая прогнулась и отбросила машину вверх. Стропы запутались в верхушке, растянулись и сработали как пружины. Купол зацепился за соседние ветви, замедляя падение.
Корзина рухнула ещё на несколько метров, проломила зелёный шатёр и повисла над землёй. Повреждённый двигатель заглох не сразу. Он ещё несколько секунд кашлял, чихал и пытался вращать искривлённый винт, словно не желал признавать, что полёт окончен без его согласия.
Потом наступила тишина. Родион пришёл в себя оттого, что ему за шиворот сыпались сухие листья. Сначала он увидел небо — синее, спокойное и совершенно невиновное. Потом ветви акации. Потом Богатырёва, висевшего напротив в позе человека, который пытался одновременно обнять дерево, мотор и собственные колени. За его спиной жалобно поскрипывал кривой винт. Одна лопасть отсутствовала, две другие напоминали пережёванные ложки.
— Слава богу, живой! — выдохнул Алексей.
Родион пошевелил пальцами. Потом ногами. Осторожно ощупал голову.
Вроде всё находилось на положенных местах.
— Лёха…
— Что?
— Мы приземлились?
Богатырёв посмотрел вниз. До земли оставалось около полутора метров.
— Почти.
Под их весом ветка треснула. Товарищи по несчастью сорвались и с грохотом рухнули на землю. Послышался одновременный рык, напоминающий стон двух раненых львов. Сверху на них посыпались листья, сучья и какой-то увесистый плод, сильно ударивший Богатырёва по голове.
— Теперь приземлились, — констатировал он.
Несколько секунд они молча сидели, прислушиваясь к себе и к окружающему миру. В саванне стрекотали насекомые. Где-то кричала обезьяна. Вдалеке возмущённо фыркнуло неизвестное животное, явно недовольное появлением незваных гостей в давно устоявшемся мире.
Родион вдруг начал смеяться. Сначала тихо, почти беззвучно. Потом всё громче. К нему присоединился Богатырёв. Они хохотали, сидя среди обломков, листьев и спутанных строп, потому что находились на земле, были живы и могли позволить себе эту невероятную роскошь.
Наконец Родион вытер выступившие слёзы.
— Лёха?
— Ну?
— Можно я буду называть тебя Карлсоном?
— Можно. Но при одном условии: я буду называть тебя Могиканином.
— Это почему?
— Сам поймёшь, когда посмотришь на свою злобную морду лица в зеркало.
Вид Родиона действительно мало соответствовал приличному облику российского дипломата. Волосы торчали во все стороны. Лицо было закопчённым, лоб украшала зелёная полоса от пальмового листа, а по обеим щекам тянулись глубокие царапины, из которых сочилась кровь. Разорванный рукав довершал образ человека, который только что лично остановил небольшую войну, но пока не успел подготовить об этом итоговую справку.
— И не забудь вставить в волосы перья, — добавил Богатырёв. — Для полноты образа.
— Какие перья?
— Те самые, которые ты самым варварским образом вырвал у птицы, наверняка занесённой во все местные Красные книги.
Родион опустил взгляд. Его правая рука по-прежнему крепко сжимала три огромных орлиных пера необыкновенной красоты. Он даже не помнил, когда успел их вырвать.
— Военный трофей, — сказал он.
— Дипломатический подарок.
— Знак уважения со стороны принимающей страны.
— Тогда придётся написать благодарственную ноту.
Они снова рассмеялись — громко, почти безумно, оглашая саванну победным возгласом людей, только что не проигравших смертельную схватку грозному хозяину неба. И даже самому небу, которое на протяжении всей битвы явно оставалось на стороне своего хранителя.
Богатырёв первым поднялся на ноги. Осмотрел параплан, потрогал погнутую раму и покачал головой.
— В воздух сегодня уже не вернёмся.
Родион посмотрел на солнце. Оно заметно склонилось к западу. Красота полёта, схватка с орлом и счастливое спасение едва не заставили его забыть о главном. Где-то впереди их ждали северные вожди. А вместе с ними — возможно, судьба всей Задонии.
— Сколько мы потеряем времени? — спросил он.
Богатырёв взглянул на часы.
— Много.
— Успеем?
Алексей осмотрел редколесье, определил направление по солнцу и вытащил аварийный рюкзак. Друзья начали готовиться к пешему переходу.
А высоко над ними вновь безмятежно парила горделивая тень. Орёл описал широкий круг, посмотрел на маленькие фигурки людей и, возможно, признал за ними право пройти по его земле. Возможно, решил, что добыча слишком беспокойная. А может быть, впервые в своей жизни предпочёл не связываться с непонятными существами, посмевшими оказать ему яростное сопротивление.
И только очень зоркий охотник мог бы заметить, что одну из его лап украшал пучок разноцветных строп — непонятная награда, которой хозяин африканского неба был награждён против собственной воли.