Ночь ещё не успела окончательно отступить в саванну. Над дальними холмами только обозначился тонкий розовый край нового дня, а в стане Озомора уже зажглись первые костры. Женщины растирали в каменных чашах зерно, звенела посуда, пахло дымом, лепёшками и мясом, которое медленно доходило над углями. Где-то плакал разбуженный ребёнок, сонно ворчали козы, а несколько молодых воинов, сменивших ночную стражу, негромко переговаривались у крайней хижины.
Родион спал крепко и без сновидений. Слишком много событий вместил в себя предыдущий день, чтобы сознание ещё тратило силы на ночные развлечения.
Богатырёв, напротив, даже во сне продолжал нести службу. Поэтому далёкий гул двигателя услышал раньше, чем его заметили часовые.
Он мгновенно открыл глаза, сел на лежанке и прислушался.
— Машина, — тихо произнёс он.
Родион не сразу понял, кому предназначается это сообщение: ему, северным богам или самой машине. Но вслед за Богатырёвым поднялся и поспешил наружу.
Рычание двигателя приближалось. Воины возле хижин насторожились, женщины прекратили работу. Несколько мужчин взяли копья и вышли на середину поляны. Однако тревога быстро сменилась изумлением.
Из-за деревьев показался внедорожник Богатырёва. Он двигался медленно, тяжело и торжественно, словно возвращался не из саванны, а с парада победы. За рулём восседал Желтобрюхов. Лицо охотника сияло таким неподдельным счастьем, будто он только что в одиночку открыл новый материк, завоевал его и теперь хотел поделиться этой радостной вестью.
Но настоящее представление следовало позади.
К корме российского внедорожника был прицеплен толстый буксировочный трос. На другом его конце униженно тащилась машина альбионцев. Она была густо покрыта пылью, передний бампер перекосился, на крыше висела оборванная ветка, а из-под капота время от времени вырывались клубы пара. Внутри сидели Хокингс, Уэзбери и Крейг. Вид у всех троих был такой, словно им пришлось провести ночь в приёмной у людоеда, который никак не мог найти папку с утверждённым меню.
Воины Озомора молча наблюдали за необычной процессией. Один из мальчишек бросился следом за машинами, затем к нему присоединились остальные дети. Через минуту внедорожники въезжали на поляну в сопровождении целой свиты, восторженно кричавшей и размахивавшей руками.
Желтобрюхов остановился возле костров, заглушил двигатель и выскочил из машины с неожиданной для его комплекции быстротой.
Увидев Родиона и Богатырёва, он замер. На его лице разом исчезло торжество победителя и появилось выражение человека, который всю ночь мысленно прощался с друзьями, а теперь боялся поверить, что прощание отменяется.
— Живые! — выдохнул он.
Он подбежал к ним и сгреб обоих в объятия. Сначала Родиона, потом Богатырёва, а затем ещё раз Родиона — очевидно, для верности.
— Живые, черти! А я уже думал… — Голос его дрогнул, но Желтобрюхов немедленно вернул себе привычную суровость. — Я, конечно, не сомневался. Просто допускал отдельные неблагоприятные варианты.
— Мы тоже рады тебя видеть, Виталий Александрович, — рассмеялся Родион. — Особенно за рулём нашей машины. И ещё больше — с таким богатым внешнеполитическим уловом.
— Это не улов, — Желтобрюхов покосился на буксируемый внедорожник. — Это гуманитарный груз. Нашёл ночью в саванне. Три штуки, все иностранного производства.
Тем временем дверца альбионской машины открылась. Первым наружу выбрался Хокингс. Его костюм, ещё вчера сохранявший дипломатическое достоинство, теперь был измят, покрыт пылью и украшен репейником на левом рукаве. За ним появился Уэзбери, придерживавший рукой пояс брюк. Последним вышел Крейг. Он старался держаться невозмутимо, однако при каждом движении болезненно морщился: судя по всему, ночь в машине нанесла ощутимый удар по той части его тела, которая не была подготовлена к африканской дипломатии.
Хокингс поднял голову и увидел Родиона. Его лицо вытянулось. Рот приоткрылся. Нижняя челюсть медленно поползла вниз и остановилась лишь потому, что природа предусмотрела пределы её свободного перемещения.
Если бы перед молодым альбионцем сейчас появился покойный король Альбионии верхом на жирафе, это удивило бы его значительно меньше.
— Родион?.. — наконец произнёс он.
— Доброе утро, Джон.
Хокингс оглянулся на лес, на российский внедорожник, потом снова посмотрел на Родиона. По всему было видно, что в уме дипломата отчаянно рушатся прекрасно составленные расчёты.
— Как вы… Как вам удалось оказаться здесь раньше нас?
Подошедшие Уэзбери и Крейг ничего не сказали, но их лица задавали тот же вопрос. Оба внимательно осмотрели русских. Родион и Богатырёв выглядели отдохнувшими, были умыты и совершенно не походили на людей, которые всю ночь беспомощно сидели возле обездвиженной машины в нескольких десятках километров отсюда.
Особенно мрачным сделалось лицо Крейга, когда он увидел на поясе Богатырёва связку свежих птичьих перьев — подарок одного из воинов Озомора.
Родион несколько секунд с удовольствием наблюдал за внутренней борьбой на лицах своих старых знакомых.
— В нашем министерстве недавно начали вживлять дипломатам крылья, — доверительно сообщил он. — Очень удобное нововведение. Теперь можем быстрее перемещаться по политическому небосклону. Правда, процедура пока экспериментальная. О ней ещё не успели уведомить иностранные представительства.
— Но ваша машина…
— Как видите, тоже прилетела, — ответил Родион.
Хокингс перевёл взгляд на Желтобрюхова.
Тот стоял рядом, улыбался и с нарочитой заботой сворачивал буксировочный трос. Поймав взгляд альбионца, он ласково поинтересовался:
— Как доехали? Не укачало?
— Благодарю вас, мистер Желтобрюхов, — сухо ответил Уэзбери. — Вы действительно оказали нам большую помощь.
— Пустяки. У России большая территория. Мы привыкли вытаскивать тех, кто куда-нибудь не туда забрался.
— Наш автомобиль неожиданно вышел из строя.
— Бывает, — сочувственно кивнул Желтобрюхов. — Машина — она как международное соглашение: пока все ведут себя честно, работает. А стоит кому-нибудь незаметно сунуть руки под капот — и всё, приехали.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Уэзбери отвёл взгляд. Крейг принялся тщательно очищать рукав от пыли. Хокингс сделал вид, что не расслышал.
Богатырёв посмотрел на Желтобрюхова с новым интересом.
— Под капот, говоришь?
— Сейчас всё расскажу, — пообещал охотник. — История долгая, героическая и местами страшная. Слабонервным лучше отойти.
— Тогда сначала позавтракаем, — предложил Родион.
— Сначала расскажу. После моих историй аппетит всегда повышается.
— У слушателей или у тебя?
— У всех честных людей.
Они устроились возле костра. Одна из женщин подала Желтобрюхову деревянную чашу с горячим напитком. Он поблагодарил её, отхлебнул, одобрительно причмокнул и оглядел друзей.
— Значит, так. После того как вы улетели, я остался один. Вокруг ночь, саванна, дикие звери. Ни связи, ни транспорта, ни моральной поддержки со стороны Министерства иностранных дел.
— Мы улетели ближе к вечеру, — заметил Богатырёв.
— Для внутренне одинокого человека ночь начинается раньше.
— Продолжай.
— Первым делом я решил обеспечить себя продовольствием. Вдруг помощь задержится на неделю? Или на месяц? А человек я крупный, организму требуется питание.
— Ты мог взять консервы из машины.
Желтобрюхов осуждающе посмотрел на Богатырёва.
— Лёха, консервы — это на случай чрезвычайной ситуации. А у меня была обыкновенная борьба за выживание. Поэтому я отправился к озеру и за полчаса добыл десять гусей.
— Одним выстрелом? — уточнил Родион.
— Не одним. Я же охотник, а не артиллерист. Хотя попадались такие удачные выстрелы, когда падали сразу два. Один раз, возможно, три.
— Это возможно?
— Третий упал в камыши. Не исключено, что от восхищения.
Богатырёв молча протянул Желтобрюхову кусок лепёшки. Тот принял его, решив не замечать недоверия.
— И вот сижу я возле озера, вокруг лежат гуси…
— Десять?
— Уже двенадцать.
— Только что было десять.
— Два нашлись в камышах. Не сбивай. В серьёзном повествовании допустимы уточнения. Так вот, смотрю — из кустов выглядывают два местных мальчишки. Голодные, худые, но храбрые. Я отдал им почти всю добычу.
— Сколько именно?
— Восемь.
— Значит, у тебя осталось четыре?
— Родион, нельзя измерять доброту арифметикой.
Желтобрюхов сделал ещё глоток и продолжил:
— Пацаны убежали. Через час приходит половина деревни во главе со старейшиной. Благодарят. Женщины плачут, мужчины жмут руку, дети смотрят на меня как на родного отца.
— Сколько детей? — спросил Богатырёв.
— Не считал. Я в тот момент был растроган. По просьбе жителей пришлось добыть буйвола.
— Одного?
— Одного, — твёрдо ответил Желтобрюхов. — Я не браконьер. Кроме того, двух ланей. Потом поймал руками маленького бегемотика и носорожку. Вместе со страусом подарил деревне для будущего зоопарка.
Родион поперхнулся напитком. Богатырёв медленно отложил лепёшку.
— Виталий Александрович, — осторожно произнёс он, — ты точно вчера оставался возле нашей машины?
— Точно.
— И много выпил?
— Нисколько. В одиночку не пью.
— А бегемотика чем ловил?
— Руками. Он был маленький.
— Насколько маленький?
Желтобрюхов задумался.
— Приблизительно с наш внедорожник. Только шире.
Родион рассмеялся. Следом не выдержал Богатырёв. Несколько сидевших неподалёку воинов, не понимавших слов, но почувствовавших всеобщее веселье, тоже улыбнулись.
Желтобрюхов обиженно нахмурился.
— Ладно. Может, бегемот слегка преувеличен. Может, носорог. Но суслик там был точно.
— Африканский?
— Обыкновенный. Просто загорелый.
Дождавшись, когда друзья успокоятся, Желтобрюхов продолжил уже серьёзнее:
— А потом старейшина отвёл меня в сторону. Рассказал, что ночью один из воинов наблюдал за лагерем чужаков. Видел, как один белый отвлёк меня разговором, а второй открыл капот машины, достал какую-то деталь и бросил её в озеро.
Улыбка исчезла с лица Богатырёва.
— Какую деталь?
— Крышку трамблёра.
— Ты её нашёл?
— А на чём бы я сюда приехал?
Желтобрюхов кивнул в сторону альбионцев. Те стояли возле своего внедорожника и негромко совещались, время от времени поглядывая на русских.
— В воду местные лезть отказались, — продолжил охотник. — Сказали, плохая примета. Я посмотрел на озеро и сразу понял, почему примета плохая. Из воды торчали глаза. Много. И все смотрели на меня с гастрономическим интересом.
— Крокодилы?
— Они самые. Я, разумеется, мог нырнуть и достать крышку руками…
— Разумеется, — подтвердил Родион.
— Но решил не ставить животных в неловкое положение. Взял маскировочную сеть из твоей машины, сделал что-то вроде невода и начал забрасывать его в озеро.
— Долго?
— Часа два. В первый раз вытащил корягу. Во второй — старую корзину. В третий — двести килограммов сомов.
— Почему не триста?
— Сеть могла порваться. В четвёртый раз попались два крокодила, но их никто не захотел забирать.
— Неблагодарные люди, — посочувствовал Родион.
— Именно. Ещё выловил очки миссионера.
— Какого миссионера?
— Который много лет назад пришёл обращать деревню в истинную веру, но перед началом проповеди решил смыть в озере грехи.
— Смыл?
— Судя по тому, что остались только очки, вместе с остальным организмом.
Богатырёв покачал головой:
— А крышка?
— Крышку достал последней. Крокодилы уже начали нервничать, поэтому я не стал задерживаться. Поставил её на место, завёл машину и отправился за вами.
— Откуда ты узнал дорогу?
— Старейшина дал проводника. Он вывел меня на тропу, показал направление и сказал всё время держаться на север.
— И ты добрался без приключений?
Желтобрюхов посмотрел на него с укором.
— Ты видел, что я привёз?
Он кивнул в сторону альбионского внедорожника.
— Уже ближе к полуночи заметил огонь. Сначала подумал — очередная деревня хочет поблагодарить меня за спасение Африки. Подъезжаю, а там наши политические оппоненты. Машина сломана, фары погасли. Эти трое стоят вокруг неё с ружьями, а по кустам гиены ходят.
— Много?
— Я сначала насчитал двенадцать.
— А потом?
— Потом стало темно, и их количество выросло до двадцати пяти.
— В темноте гиены размножаются быстрее? — спросил Родион.
— В темноте лучше видно масштаб опасности. Стая уже сжимала кольцо. Уэзбери пытался кричать на них по-альбионски. Хокингс размахивал факелом. Крейг стрелял в воздух.
— Помогало?
— Гиенам нравилось. Они решили, что перед ужином будет концерт.
Родион невольно посмотрел в сторону альбионцев. Крейг как раз продемонстрировал Умбре свой карабин и что-то объяснял, сопровождая рассказ широкими движениями. Судя по всему, в его версии событий гиены тоже понесли значительные потери.
— И что ты сделал? — спросил Богатырёв.
— Что должен был сделать русский человек. Вышел из машины и крикнул: «Стоять!»
— Гиенам?
— Всем. Альбионцы, кстати, послушались первыми.
— А гиены?
— После короткой разъяснительной беседы тоже.
— Ты стрелял?
— Пару раз. В землю. Потом включил фары, подъехал ближе. Гиены отступили. Я мог, конечно, оставить этих троих разбираться с последствиями собственной внешней политики…
Желтобрюхов посмотрел на Хокингса. Тот почувствовал его взгляд и отвернулся.
— Но рассудил здраво, — продолжил охотник. — Если их съедят, западные газеты напишут, что кровожадная Россия скормила альбионских дипломатов африканским гиенам. Представят фотографии костей, потребуют санкций против нашего сельского хозяйства и закроют въезд всем российским собакам. Поэтому пришлось спасать.
— Они признались, что сделали с нашей машиной? — тихо спросил Родион.
— Нет. А я не спрашивал.
— Почему?
Желтобрюхов пожал плечами.
— Потому что порядочный человек иногда должен дать подлецу возможность самому понять, кто из них двоих порядочный.
Некоторое время друзья молчали. За шутками, небылицами, бегемотами и двумя сотнями килограммов сомов неожиданно обнаружился совсем другой Желтобрюхов. Не обидчивый охотник и не любитель хвастливых историй, а человек, который имел полное право проехать мимо — и не проехал.
Богатырёв протянул ему руку.
— Правильно сделал.
— Естественно, — ответил Желтобрюхов, пожимая её. — Только трос жалко. Они всю дорогу пытались рулить в другую сторону.
— Мы не пытались рулить в другую сторону, — произнёс стоявший за их спинами Хокингс.
Никто не заметил, как он подошёл. Молодой дипломат выглядел уставшим и непривычно растерянным. Несколько секунд он смотрел на Желтобрюхова, затем произнёс:
— Я хотел ещё раз поблагодарить вас. Если бы вы не появились…
— Не стоит, Джон, — перебил его Желтобрюхов. — Сегодня вы сломались, завтра мы. Дорога длинная. Всякое бывает.
Хокингс медленно кивнул.
— Вы знаете, что произошло с вашей машиной?
— Конечно. Техника старая, климат тяжёлый. Иногда детали сами снимаются, сами покидают двигатель и уходят купаться.
Хокингс побледнел.
Желтобрюхов улыбнулся ему почти добродушно:
— Не переживайте. Крышка нашлась. Даже не простудилась.
Он поднялся и направился к российскому внедорожнику — проверить, как был закреплён буксировочный трос. Богатырёв последовал за ним.
Хокингс остался рядом с Родионом.
— Ты знал? — тихо спросил он.
— О чём?
— О машине.
— Я знаю только то, что сегодня русский охотник спас трёх альбионских дипломатов. Думаю, именно это и следует включить в официальный отчёт. Хокингс посмотрел ему в глаза, но не нашёл ни злорадства, ни торжества. От этого ему стало ещё неуютнее.
— Политика редко оставляет возможность быть благородным, — сказал он.
— Нет, Джон. Возможность она оставляет всегда. Иногда не оставляет желания.
К ним приблизился Уэзбери и положил руку Хокингсу на плечо.
— Нас ждёт вождь.
Альбионцы отошли к своим машинам.
К тому времени на поляну вышел Озомор. Его сопровождали Умбра, несколько старейшин и молодые воины. Вождь был уже полностью одет, словно не проснулся несколько минут назад, а всю ночь ожидал появления именно этих гостей.
Уэзбери первым направился ему навстречу. Исчезла дорожная усталость, распрямились плечи, на лице появилась приветливая дипломатическая улыбка. Хокингс и Крейг пристроились позади.
— Великий Озомор, — торжественно начал Уэзбери, — для нас большая честь наконец встретиться с вами.
Переводчик передал его слова.
Озомор выслушал и спокойно ответил:
— Человек, прошедший длинную дорогу, имеет право на воду, пищу и место у огня. Даже если он пришёл по этой дороге не первым.
Уэзбери на мгновение запнулся, но тут же снова улыбнулся.
— Мы благодарны за ваше гостеприимство.
— Благодарите тех, кто привёз вас живыми, — сказал вождь.
Все головы повернулись к Желтобрюхову. Тот как раз лежал под альбионским внедорожником, осматривая ходовую часть. Из-под машины торчали только его сапоги.
— Не за что! — громко отозвался он, услышав перевод. — Пусть больше ничего руками не трогают!
Крейг нахмурился. Хокингс опустил голову. На лице Озомора не появилось улыбки, однако Умбра отвернулся, чтобы скрыть свою.
Гостеприимство вождя не уступало его благородству. Альбионцам принесли воду, еду и отвели место для отдыха. Лишь после этого Уэзбери осторожно заговорил о цели своего приезда.
Он произносил красивые слова о дружбе, стабильности и благополучии северных племён. Хокингс дополнял его подробностями будущего сотрудничества, а Крейг приводил цифры. Цифры были круглыми, убедительными и обладали редким дипломатическим свойством: ничего не обещать, но производить впечатление обещанного.
Потом альбионцы начали разгружать машину. На землю один за другим опустились несколько тяжёлых металлических ящиков. Двое слуг Озомора попытались поднять один из них и удивлённо переглянулись.
— Что там? — негромко спросил Родион.
— Наверное, искренняя дружба, — ответил Богатырёв. — Судя по весу, в слитках.
Кроме ящиков появились свёрнутые ткани, оружие, коробки с медикаментами и переносная радиостанция. Уэзбери давал пояснения, Хокингс переводил, а Крейг лично проверял, чтобы каждый подарок был замечен.
Озомор смотрел на всё это без видимого восторга. Он благодарил за каждый предмет, но ни разу не приблизился к ящикам и не спросил, что находится внутри.
Русские не мешали переговорам. Их дело было сделано. Озомор услышал просьбу Родиона, выслушал представителей северных племён и принял у себя гостей Альбионии. Какое решение он примет, никто не знал. Вождь не дал обещаний, и даже Умбра больше не возвращался к ночному разговору.
Время уходило. Нужно было успеть вернуться в Мабуду, доложить послу о результатах поездки и подготовиться к решающему заседанию парламента.
Перед дорогой гостей накормили. На больших листьях подали жареное мясо, густую кашу, лепёшки и фрукты. Желтобрюхов ел с аппетитом человека, который за ночь спас несколько народов и теперь обязан восстановить силы.
— Хороший завтрак, — сообщил он. — Только гуся не хватает.
— Того, которого ты вчера добыл? — спросил Родион.
— Нет. Моих гусей, наверное, уже отправили в национальный музей.
Когда вещи были погружены, а машина осмотрена Богатырёвым в третий раз, к русским подошёл Умбра.
Некоторое время они стояли молча, наблюдая за тем, как солнце поднимается над деревьями. В его лучах стан Озомора уже не казался затерянным в саванне. Это был небольшой, но хорошо устроенный мир, живший по собственным законам и не нуждавшийся в чужом разрешении на существование.
— Теперь вы знаете дорогу к северным племенам, — сказал Умбра. — Приезжайте не только тогда, когда вам что-то нужно от нас.
Родион улыбнулся:
— А когда?
— Когда нам что-то понадобится от вас. Или, когда никому ничего не понадобится. Говорят, такие встречи самые приятные.
— Обязательно приедем. Тем более наш посол давно хотел поговорить с истинными хозяевами Задонии.
— Если он мудрый человек, Озомор его примет.
— А если нет?
— Тогда Озомор всё равно его примет. Но разговор будет короче.
Они рассмеялись и пожали друг другу руки.
Родион посмотрел в сторону вождя. Тот сидел под навесом и слушал Уэзбери. Рядом стояли металлические ящики. Крейг что-то доказывал, показывая на карту. Хокингс переводил, хотя делал это уже без прежнего воодушевления.
— Как думаешь, они смогут уговорить Озомора принять их сторону? — спросил Родион.
Умбра не сразу ответил. Он посмотрел на подарки альбионцев, затем на внедорожник Богатырёва, возле которого Желтобрюхов вновь проверял крепление канистр.
— Наш вождь достаточно умён, чтобы отличить правду от лжи, — наконец произнёс Умбра. — Искренность от хорошо выученной улыбки. Подарок от платы. И настоящего воина — от человека, которому для победы обязательно нужна чужая поломанная машина.
Родион внимательно посмотрел на него.
— Значит, Озомор уже знает?
— Слухи в саванне летают быстрее, чем Турук-Макто.
— Турук-Макто?
— Это очень большая птица, — невозмутимо объяснил Умбра. — Особенно когда о ней рассказывает хороший охотник.
Он перевёл взгляд на Желтобрюхова.
— Озомор уже слышал историю о крышке трамблёра, спасённой из озера. Вместе с двумя крокодилами, тремя носорогами и очками миссионера.
— Носорог был один! — возмутился услышавший его Желтобрюхов. — А второго вообще придумали!
Умбра улыбнулся:
— Видишь? В саванне правда всегда добирается до цели. Иногда по дороге она становится немного больше.
Родион ещё раз посмотрел на Озомора, но лицо вождя оставалось непроницаемым.
— И всё-таки какое решение он примет?
Умбра слегка пожал ему руку и отпустил.
— Об этом, мой друг, ты узнаешь тогда же, когда узнает вся Задония.
Через несколько минут российский внедорожник покинул стан. Умбра долго стоял на краю поляны, провожая его взглядом.
Следом за машиной бежали дети. Один из мальчишек размахивал длинным серым пером — тем самым, которое Желтобрюхов утром предъявил как неопровержимое доказательство существования пойманного им страуса.
Позади, под навесом, продолжались переговоры Озомора с альбионцами.
Впереди русских ждала Мабуда.
А между ними лежала саванна, которая уже знала решение вождя, но пока не собиралась делиться им с людьми.